ᴅᴏʟᴄᴇ ᴠᴇʟᴇɴᴏ

Всполохи огня потехой озаряют ночь, в виски врываются настырным воем. Крики, неразличимые и утробные, тонут в беспощадном небе, устланном полотном туч. Его ноги сами поднимают, велят идти и вытащить остатки утерянного, кровью окрашенного, как пергамент иероглифами.

И с ухнувшим в низину сердцем можно жить, ступать по земле шатко, как по раскалённым углям, муку душевную возводя на пьедестал. Но Тэхён чувствует обвалившиеся в груди руины, удушливые запахи праха и смерти, напоминающие влажным глазам — не сон. Не чертов кошмар, от которого в одышке проснешься в надежде на рассвет, возвестившим о реальности.

Тэхён к нему измученным, сломленным войнами солдатом подходит, ножевыми по смятому в ничто сердцу проходясь.

«Зачем мне воздух, вдыхаемый без тебя?»

Он застывает убитым взглядом на окровавленной коже, на прикрытых ресницах, лишенных трепета, потерявшим оттенки алости губах и спутанных волосах, пахнущих гибелью. Тэхён его осторожно, как бабочку редкую, давно искомую, берет на свои дрожащие руки, но дальше шагать не в силах — поломан. На куски и вдребезги. Родных, бездыханных держать, зная, что не успел — выше поставленных баррикад, сквозь толстые слои построенных стен проникает в него, клеймит тело правдивыми словами.

— Чонгук, — собственный голос низок и полон мольбы. Он на землю падает, прижимая омегу к груди и укачивая его, шепчет безостановочно его любимое дьяволами имя.

Позади огонь из взорванного бака охватывает ламбо, подбрасывая дверцы в воздух. Но Тэхён не слышит языков пламени, как и голосов подъехавших омег и братьев. Не слышит крика Уёна, рвущегося к нему, но удерживаемого Хосоком, не видит треснувшего пополам Чимина, бьющегося в тихой истерии и зажимающего рот ладонями.

Тэхён не смотрит и подступать никому не дает, голосом без красок убаюкивая Чонгука и пустотой в глазах глубиною в океан глядит на небеса.

«Довольно?»

«Моя кара испущена?»

Намджун сглотнул и подошел к нему, пытаясь тронуть за плечо, но получил лишь грозный рык, оттолкнувший бы на сотни метров. Ему до рези в ребрах больно видеть брата таким, с тянущейся слезой по обрубленным щекам и иссечёнными дрожью руками, что крепко держат Чонгука.

Смесь отчаяния и безумия отражается на лице Тэхёна, утерянном в омеге целиком.

Невдалеке слышится вой сирен — долгожданное спасение.

— Ты вызвал скорую? — обратился Намджун к Хосоку, что лишь кивнул, обнимая Уёна и глуша его слёзы у себя на груди.

Хосок знал, что такие дела дрянью пахнут, и предпринял меры заранее. Сейчас он благодарит мир за это решение — пока они довозили бы его до больницы, Чонгук потерял бы слишком много крови.

Юнги желваками играет; тревога маячит в глазах, устремленных сначала на брата и его омегу, затем на Чимина, прижавшего колени к груди и опершегося на капот макларена.

Подступиться к нему — блядово никак. Юнги нутром ощущает бетонные башни, выстроенные между ними.

Безнадежная боль.

Больная безнадежность.

По бледным щекам рыжего текут одинокие слезы, глаза высечены из стекла, в них — режущее ничего.

Чимин думал, что застрял в бездне, но:

Бездна застряла в нем и кроваво улыбалась, в кости вплелась ростками боли.

— Наконец, — выдохнул Намджун, когда скорая, мигая фарами и синим свечением, подъехала к осветлённому пламенем месту.

Тэхён не отрывал мертвенного взгляда от Чонгука, аккуратно приглаживая его волосы, ресницы, проводя пальцем по губам, стирая капли крови с мрамора кожи.

Из машины выкатили носилки; послышались перепуганные голоса. Тэхён трубил сознанию в себя прийти, но забыл, что он давно не тут. Душой, телом, разумом, сердцем — навечно не здесь.

Без Чонгука дышать — никак.

Но конечностям приказывает; на ноги встает и омегу никому не отдает, к груди все жмет и укладывает на носилки, смотря так, словно рассыпался на мириады частиц. От братьев отбился, не слушался, в машину с сотрудниками залез, отказываясь отпускать руку Чонгука — умрет вместе с ним или раньше его.

Скорая тронулась в путь, сотрясая чернь ночи сиреной и ревом мотора. Остальные тачки ринулись за ней, оставляя обломки ламбо догорать под флейту жестокого небосвода.

***

— Готовьте операционную!

Фраза в слух врезается и в панику вгоняет. Тэхён вместе с врачами катит носилки до конца коридора, оторваться, оставить омегу не в силах. Он мантрой шепчет ему молебное: «не умирай». Умирать — нельзя.

«Уходя, с собой меня забрать не забудь».

«Ведь я существую только рядом с тобой».

Позади бегут Чимин и Уён, за ними — альфы. В воздухе застывает сладкая клубника, обваленная в море крови, к горлу тошнотой подступающей. Тэхён вдыхает ее крупицы, в легких запасом кислорода откладывает, с омеги глаз сумасшедших не сводит.

— Вам дальше нельзя.

Тэхёна останавливают на пороге, не разрешая зайти в операционную, но он рвётся: тормоза сорваны.

— Отойди нахуй. — рявкнул он, прорываясь через бету в халате и рыча, когда Юнги и Намджун схватили его с двух сторон.

— Ты какого хера творишь? — шикнул Юнги ему на ухо и оттолкнул подальше, заведенно смотря на тяжело дышащего брата.

Тэхён глядит дико, необузданно, нарываясь вновь и получая. Смачно и жестко кулаком по скуле. Юнги для уверенности заряжает ему ещё раз; на его костяшках остается кровь, что у Тэхёна застревает на языке и течёт из уголка губ. Он безумно улыбается кровавым ртом: не подействовало. Юнги вдарил ему снова, к стене отшвырнув и по прикрытым глазам поняв: бинго.

Вязкий сгусток боли застрял в глотке; Тэхён его сглотнуть не мог. Без Чонгука он оказался ничем. Из жил уходили жизненные силы, связь с гребаным миром обрывалась.

— Брат, — позвал его треснуто Юнги и рывком к себе прижал, хлопая по сгорбленной спине. Его сердце сжималось от поделённой на двоих боли и боязни утраты. — Он не умрет, брат. Понял? — произнес он и сжал его затылок, смотря в заволоченные надеждой и нарастающей злости глаза. — Не умрет.

— Не умрет. — повторил глухо Тэхён и отвернулся, протяжно вдыхая. Его кислород нещадно кончался.

Рядом, опершись на стену, стоял не находящий себе места Уён, державший за руку Чимина, смотревшего одновременно на все и в никуда. Хосок с Намджуном, чей телефон разрывался от звонков Джина, сидели на скамье, погрузившись в ожидание.

Тэхён осмотрел цепко их всех, от гнева, бурлящего внутри, сжимая кулаки, возводя в сознании единственный, роковой вопрос:

«Кто посмел?»

— Намджун, — твердо позвал он.

Сталь в голосе наводила на мысли об ужасе и жестокости, первозданной и инстинктивной, растущей в альфе с каждой секундой.

— Езжай на виллу. — велел Тэхён и бросил на брата лезвенный взгляд, лишающий протестов. Он глянул ему вслед и набрал Вонхо, сквозь зубы цедя ему в трубку: — Найди записи камер в районе Кокса за этот вечер. В рот я ебал как, но они должны быть у меня через двадцать минут.

Хосок внимательно оглядел его, поднялся и подошёл к нему.

— Если это проделки Хоккэ, — начал он, скрестив руки на груди, но Тэхён впечатал кулак в стену и рыкнул:

— Выпотрошу их.

Уён метнул в него саркастичный взгляд, затем вперил его в Хосока, вставшего рядом. Тэхён нарезал круги по коридору, нервы себе распаляя сильнее и продумывая тысячи планов мести, с которой обрушится на врагов, как смертельное торнадо.

Он покоя себе не находит, пока в поле зрения не показывается взволнованный Вонхо и не протягивает ему телефон. Тэхён резво берет его и вглядывается в запись камер, не замечая подсевших Хосока и омег.

На экране темная местность — место аварии, не освещённое скудным светом фонаря. Тэхён напряжение лошадиными дозами в себя впускает и сжимает устройство сильнее, когда показывается тачка Чонгука, которую подрезает синий порше.

— Бля, — заебано выдохнул Хосок и накрыл лицо ладонями.

Тэхён чувствует агонию, струящуюся по аорте, безудержным гневом к глотке подступающую. Его глаза жаждой крови наливаются, голос чужд и жесток:

— Из-под земли его вытащи и приведи сюда. — полурыком велел альфа своему альмиранте, сидевшему с шокированным лицом, сквозившему нотками неверия и сожаления. — Вонхо. — рявкнул он, отчего альфа подскочил и кивнул, удаляясь по коридору.

Тэхён давил в себе рвущийся на волю вой о несправедливости, терзался внутри, проигнорировав вопрос Хосока: «Что ты с ним сделаешь?»

Юнги неспешно подошел к сидевшему на полу Чимину и присел рядом с ним на корточки, приобняв за дрогнувшее плечо. Омега бегущие по телу мурашки сдержать не способен, в доверчивые, обеспокоенные глаза взглянуть — вечное табу. Альфа в душе не ебет причину перемен, сжимающих сердце и кромсающих его на части, каждая из которых невыносимо тянется к нему — самому родному, единственному смыслу, всему, ради чего живет.

Треск.

Разбивается вдребезги хрусталь — то орбиты внутри омеги, навечно утратившие ориентиры, то мертвые цветы, проросшие на ребрах и умершие в надежде на солнце.

Чимин на миллисекунду поверил, что счастье познает.

Не с Юнги.

А без него — незачем.

Наружу ломится истерия, в глотке застревают откровение, признание, просьбы, но бледные губы плотно сжаты — немота очертила их изгибы. Чимин сгустки боли глотнул и поднялся, чтобы касания, кожу вспарывающие, не чувствовать. Юнги убирает руки — холод танцует вальс с настигшей их пустотой.

Чимин в него холостыми стреляет, принимая в грудь ножевые.

Юнги в него провально, смело, тоскливо.

«Каково быть предателем, Чимин?»

Долгий час длиною в бесконечность проходит в ожидании конца операции. Над дверью горит красная кнопка, подкашивающая нервы и истощающая терпение. В коридоре слышатся возня и шаги; Тэхён отталкивается от стены и, сверкая диким взглядом, идет навстречу пришедшим.

Вонхо ведёт под руку не особо сопротивляющегося Хенвона, надменными глазами стреляя в альфу и в присутствующих. Он замечает дверь операционной и лишь ухмыляется, но Тэхён его ухмылку в порошок стирает, с рыком хватая его за горло и припечатывая к стене.

— Ты, сучная блядь, — швыряется оскорблениями и кожу сдавливает, в голубой океан бесстыжих глаз смотрит и сожаления не находит. — Какого хуя? Почему, бля?

Хенвон ловит ртом воздух; хватка на шее кажется смертельной. Он кислорода в легкие скудно набирает и выплевывает ядовито:

— Давно надо было это сделать. Не ты, так я. — губы кривит и проклинает: — Пусть сдохнет.

Тэхен смачно прикладывает его к стене ещё раз; сознание омеги плавится. Хосок и Юнги в легкой ошалелости наблюдают за братом, стоя позади него. Уён доволен чертовски, кулаки, на которые белобрысый нарывается, сжимает.

Вонхо отводит полный отчаяния взгляд: смотреть на жестокость по отношению к омеге выше его сил. Воспоминания дерут его на куски, в груди предательски ноет. Кадры быстрым потоком: как он погряз в гнилой душе Хенвона, как топил себя на репите в его теле, как верил фальши, сходящей с его зацелованных губ.

«Мексика и Тэхён в прошлом».

«Не оставлю тебя».

«Я устал врать. Я сдаюсь. Я вверяюсь тебе».

Блядская ложь.

Вонхо его смыслом, любимым, опороченным несправедливо считал, в глазах своих наивных и верных отражалось лучшее и невинное, что могло быть в человеке.

Вуаль. Сказочная вуаль из собственных мечтаний.

Вонхо окатывают ледяной водой, в реальность окунают. И реальность дробит его кости, дыхания лишает, ноги подкашивает.

Тэхён свирепостью и яростью иссекся, хватку не расслабляет и предупреждает:

— Молись, чтобы он не умер, иначе я обрушу на вас руины этого города.

Хенвон улыбается только сумасшедше; воздуха катастрофически мало, перед глазами мутнеет. Вонхо играет желваками и совершает роковую ошибку: к Тэхёну бесстрашно подходит и говорит еле слышно:

— Хватит.

Тэхёна молнией в висок поражает, пальцы на чужом горле разжимаются. Хенвон падает на пол и кашляет, жадно вдыхая. Альфа с мыслями, поползшими в разные дебри, разобраться не успевает: Уён похлеще цунами его кроет, в момент оказываясь рядом и толкая кулаком в грудь.

— Смотри, что натворила твоя мексиканская шавка, — процедил он, во взгляд горящий вмещая огонь, бурлящий в жилах и требующий расправы. Тэхён поджал губы, зверя в узде едва сдерживая. — Это ты притащил его к нам, это из-за него мой брат там за жизнь борется. — метает слова, словно кастеты, в цель попадая — сердце альфы. — Но все это дерьмо, что пережил Чонгук, случилось только из-за тебя, бля. — добивает и монстра на волю неосознанно выпускает.

Тэхён психует, с петель срывается, перехватывая занесённую для удара руку омеги и рыча Хосоку:

— Уведи его. Я за себя не ручаюсь.

— Не ручаешься, сука, поэтому у нас все по пизде идет. — съязвил Уён и оглядел альфу убийственным взглядом, затем перевел ненавистный на поднявшегося Хенвона. — Паршивая блядь. — выплюнул он и, подлетев к нему, заехал кулаком по лицу. Блондин вновь упал на землю, но Уёну было чертовски мало: он не слушал крики за спиной, сел сверху на омегу и начал избивать, не жалея кулаков и сил.

— Ебать, Уён, — прикрикнул Хосок и схватил его за грудки, насильно оттаскивая и пригвождая к стенке: глаза его мальчика пылали бешено. — Скажу им вколоть тебе успокоительное, блять. — злился он, бегая недовольным взглядом по его перекошенному от ярости лицу.

— Засунь это успокоительное себе в зад. — зашипел омега и, засветив кровавыми костяшками, оттолкнул его от себя. Хосок переводил дыхание, гневно смотря ему вслед.

Тэхён схватил Вонхо за воротник военной рубашки и отвел подальше, столкнувшись с ним лбами и яро шепча:

— Ты какого хера творишь? — альфа в глаза своего альмиранте заглянул и нагую правду в них узрел, семена непроросшей надежды выдернуть из-под земли должен был. — Cojones, Вонхо, ты повелся на эту суку? — выплюнул он и замолчал, глядя на стыдливого, но от веры не отрекающегося альфу. — Каждое сказанное им слово — блядская фальшь, ты сам знаешь это, ебать. Приди в себя. — рыкнул он и жестко встряхнул, но не отпускал.

Вонхо кинул на прижавшегося к стенке Хёнвона задранный, ущемлённый взгляд, прося небеса избавить их от тяжести невзаимного бремени. Место в груди, из которого собственными руками вырывает омегу, кровит, ссадинами и незаживающими шрамами покрываясь.

Отказ от чувств — бесчеловечно.

— Что я должен сделать? — отрешенно спросил Вонхо, смело смотря в ледяные, жестокостью покрытые, как айсбергом, глаза наставника.

Тэхён вой о нечестности, негуманности глушит в рыке и жажде мести, милосердие топя в котле животных инстинктов, трубящих ему защищать свое и наказывать посягателей.

— Убей его.

Вынес приговор, словно ножом сердце вырезал. Вонхо усмехается: лучше бы вырезал, расстрелял его на месте, но не заставлял против природы переть, последние ростки жизни вытравлять из себя.

Отказ от чувств — бесчеловечно. Приказ уничтожить их источник — зверски.

Но кто слышал о бойце, имевшем выбор?

***

К больнице подъезжает блестящий под гирляндой неонов черный мерс, дверцы которого громко хлопают. Шивон несется по коридору, сдвинутыми густыми бровями распугивая врачей; за ним идут Минхо с Тэмином. Альфа застывает перед операционной: ступать дальше предательски трудно — своего мальчика, борющегося с жадной смертью за вдох, представлять чертовски невыносимо.

Он застыл на секунду, заметив Чимина и Уёна, сидевших прижато и беззащитно на скамье, затем перевел хмурый взгляд на караулившего под дверью Тэхёна. Шивон поджал губы, понимая, что растерзать его прямо здесь и сейчас — единственно-верное, но сына ему не вернет. Потому переключает внимание на подскочившего Уёна, улыбается ему уголком губ и треплет по волосам, затем садится рядом с сыном, прижимая его макушку к своей груди.

Как в песочные часы копится боль, пылью звездной с одной орбиты на другую летит, утешения и облегчения не находя ни на одной из планет.

Чимин ее по крупицам, словно песок, в вены, в душу, в сердце сыплет, давится сгустками, но выблевать не смеет — не может. Родной запах не помогает с дрожью совладать, но минутное облегчение приносит, убаюкивающей мелодией голос отца в уши льётся.

На него взгляды обеспокоенные Уён кидает, сидя между родителями и вздрагивая от резкого вопроса Минхо:

— Где этот твой?

По имени не зовет, но омега понимает и отвечает слегка расстроенно:

— По делам свалил.

Помнит костер, горевший в черных хосоковых глазах, когда обещал, что врагов по одному членить пойдёт, начав с шавки, засевшей в полицейском участке. Уён на тысячи плюс уверен, что он Сана в живых или непокалеченным не оставит. Юнги с ним уехал: на Чимина смотреть невъебенно больно, пулю в лоб себе пустить предпочтет стеклянным глазам, замурованным баррикадами, но на дне хранящим мириады тайн, океаны невыплаканных слез, по ночам глотку сжимающих.

Но его мальчик ведь сильный — Юнги истину свою выстроил и погряз в ней.

— Джин? — вдруг произнес Уён, заметив бегущего по коридору дядю с Намджуном позади. Омега мимо него проносится, на семью не смотря и близясь напролом к операционной. Рассудок потеряв, нервами растраченными потрёпанный, тряской в пальцах сломленный, по двери кулаками стучит и кричит любимое имя его маленького птенчика, оказавшегося бескрылым, падение на беспощадную землю ощутившего и хлебнувшего горе мирозданий.

— Джин, — тихо зовет Намджун, поперек талии его обхватив, к себе тянет. Тело под широкими ладонями бьется в истерии, угасающей с прикосновением знакомых рук. Омега равновесие теряет, к аромату родному прислушивается и садится на пол, прижимаясь к груди альфы — его ковчег, на котором волны рассекает и ввысь, к жестоким небесам возносится, моля приюта, элегии от земных потрясений.

— Пройдёт, высочество, пройдёт, — утешает, не зная кого, Намджун, сам себе не веря так же, как и Джин ему. Но омега доверчиво вжимается в него, глаза прикрывая и уплывая в иллюзии, где покой — не насмешливый анекдот судьбы.

Тэхён не в том блядском положении, чтобы губы в усмешке кривить, но кривит и кулаки сжимает, прикладываясь затылком об дверцу, уверяя себя: клубничный яд, по аорте струящийся — не фальшь, не обманчивая вуаль, помутнение обоняния — аромат сладкий рядом, его обладатель борется. Тэхён с ним на подсознании, мысленно общается, улыбку его нежную видит, трогает мрамор кожи и парадоксом обжигается, теплом захлебывается и исцеляется мягким голосом — путеводителем в гребаной вселенной, серенадой, из бедны вытягивающей.

Воображению предался и в воспоминаниях о его гордой лани себя топил, не услышав своего имени из родных уст. Альфа распахнул глаза и резво поднялся, в недогонках, хмуро осмотрев стоявшего перед ним родителя.

— Ты зачем поднялся? — обеспокоено и грубо спросил Тэхён, оглянувшись разъярённо на Намджуна, пожавшего плечами.

— Он не хотел оставлять тебя одного. — просто сказал Намджун, не переставая обнимать уставившегося в одну точку Джина.

На Итуке купленные заранее Тэхёном лавандовая рубашка с розами и темные брюки, соответствующие статусу вдовца главы клана. Омега окидывает беглым, изучающим взглядом чету Чон, прежде чем вплотную подойти к сыну и крепко взять его за руку.

— Верно, теперь я никогда тебя не оставлю. — улыбнулся так, словно занавес боли сорвал. Тэхён сжал его ладони, источником сил заряжаясь и выдавливая улыбку в ответ.

И если ради касания теплых ладоней ему нужно было пройти лабиринты смертей, Тэхён согласен проходить окровавленные ступени на бесконечном репите.

***

Маззерати подъезжает к покрытому граффити зданию в заброшенном квартале с потухшей ультрамариновой вывеской «Origami». Хосок хлопнул дверцей, пряча пистолеты за подолами серого пиджака, под которым была чёрная атласная рубашка. Из аспидно-матового ауди вышел Джексон в темном аутфите из джинсов, майки и кепки «team wang». Альфа следовал за наставником, с подозрением осматривая ночной клуб и готовя пушку.

— Уверен, что он здесь, брат? — спросил блондин. Хосок кивнул и направился к подземному входу; с каждой ступенькой биты резали слух, из разукрашенных дверец в клуб доносилось месиво разносортных запахов.

— Крысе негде больше прятаться. — усмехнулся Хосок, вырубив ударом с локтя охранника, заслонившего проход. — Cabron. — сплюнул он и зашел в освещенный палитрой бликов клуб.

Rasster, Renomty — Djara

Музыка просачивалась в вены, взбудораженные представшим зрелищем: лазерные эффекты слепили, на одной из мини-сцен крутил треки ди-джей, на других, разбросанных по всему танцполу, кружились на пилоне, словно бабочки в сетях, полуголые стриптизеры. На обнаженных телах переливался свет софитов, раззадоривая воображение стоящих внизу альф и омег, развязно и жадно двигавшихся под ритм. В воздухе повисли сладкий запах мирина и терпкого дыма, нагоняемого с диванчиков набитыми кальянами.

Хосок поморщился от чуждой обстановки и царившей из каждой щели похоти, острая чуйка на чужое вызывала море отвращения.

Они на вражеской территории.

Проходящие «кокетки» задевали их плечами, бесстыдно обжимались и флиртовали. Хосок шел напролом, грубо задевая их плечом и усмехаясь мыслям об Уёне, нацепившим бы этим омегам их слащавые улыбки на уши, а затем пустившем бы в мясокомбинат вместе с самим aльфой.

Джексон перевёл взгляд с задумчивого наставника на танцующих омег, выделяя среди них одного, блядски красивого для этой грязной норы. Омега с вишневыми волосами до плеч, облепившими его лицо с капельками пота, танцевал на сцене соблазнительно, провокационно и плавно. В отличие от десятка обнаженных, он был в красных джоггерах с цепями, массивных ботинках и укороченной черной футболке с алой надписью «bitch».

Альфа ухмыляется под нос, завороженно наблюдая за изгибами его стройного тела, извивающемся в ритме ночи. Омега танцует с прикрытыми глазами, не замечая плотоядных взглядов, изучающих каждый миллиметр кожи; на подкрашенные темно веки падают тени прожекторов.

Джексон заставляет себя оторваться только когда Хосок кладет руку на его плечо и сжимает.

— Он в VIP-зонке торчит, — сказал альфа, указав в сторону дальнего коридора с зелёным свечением, где бит затихал. — Останься здесь на десять минут, затем сваливай.

— Я пойду с тобой на крайняк. — настаивает настороженно блондин, но наставник отрицательно качает головой и хлопает его по спине:

— Делай, как говорю.

Хосок проходит сквозь толкавшуюся толпу, в сознании проверчивая единственное: его месть, его дело, его расправа. Он карателем ступает по коридору, дикими глазами отбрасывая к стенке встречных, поджимающих хвосты и разбегающихся в стороны.

Тяжесть орудий приятно ощущается в боку; пушки готовы растерзать любого парой пуль. Хосок замечает выходящего из дальней комнаты официанта и хватает его за грудки, шипя в испуганное лицо:

— Где Сан?

Жажда расчленения шакала, посягавшего на его самое ценное, на семью, вбивавшего ему палки в колёса и гадившего своим змеиным ядом — мозг травила и покоя обещала не давать, пока собственное правосудие не свершит.

Хосок инстинктам повинуется, за свое глотки зубами рвет и с ноги выносит указанную дверцу. Грохот вызывает переполох в прокуренной комнате, полной раздетых шлюх и зажравшихся альф. На их предплечьях он замечает тату Хоккэ, звереет и достает оба пистолета, с рыком стреляет в них: холодно, пусто, жестоко, подобно истинным убийцам, охотившимся на подбесивших жертв.

Хосок цепляет безумным взглядом Сана, скинувшем со своих колен шлюх и потянувшимся за пистолетом. Омеги с криком, неразличимым из-за мощных битов в главном зале, выбегают прочь, оставляя его наедине с трупами и продажным альфой, над которым суд кровавый проведет.

— Сукин сын, — по слогам выговорил Хосок и ботинком откинул его пистолет, коленом проезжаясь по чужому носу и вызывая вопль. — По счетам пора хавать. — сумасшедше ухмыляется и хватает пьяного Сана за волосы, сначала кулаками выбивая из него дурь, кровью на костяшках и побитом лице упиваясь.

Процесс занимает у альфы пару секунд, пока капитан не обмякает, переставая цепляться за его руки и пытаться ударить в ответ. Хосок тяжело дышит, с презрением швыряя бессознательное тело на землю и, глядя прямо на алое месиво вместо кожи, делает пару выстрелов в районе груди.

— Хуйло. — швырнул напоследок альфа и засунул пистолет обратно.

Расправа — быстрая и легкая, но с бухого копа больше и не взял бы, а ярость, глаза пеленой накрывшая, момента выжидать не позволила. Хосок уверяет себя, что извращённой жестокостью никогда не отличался, но дикая ухмылка на лице в противовес лезет, подгоняя уровень адреналина в крови и утоляя жажду.

«Вкус мести сладок», — он фразу на языке смакует вперемешку с чужой кровью, выходя из клуба с чувством гребаного конца.

***

Джексон со скуки сажается за бар, осматривая сомнительное пойло и не решаясь заказать японскую дрянь. Он барабанит пальцами по стойке, напряженно посматривая на коридор, в котором исчез наставник, затем переключает внимание на сцены. Досада маленьким осколком вспарывает нутро, когда зацепившего с первого ебанного взгляда омегу больше не видит.

Внутренности грызут звери, набатом стуча о том, что чувствам волю дать — выстрел на поражение.

Он свободу чертовски любил, бешеному пульсу предпочитая удовольствие на один раз. Метко, четко, безопасно. Потому что тату между его лопатками предопределило всю гребаную жизнь, в которой место для любимого, семьи было вычтено.

Но омега с волосами цвета вишни мысли спутал, из привычного водоворота на пустынный берег выбросил.

Джексон злится с нихуя, отсчитывая время, чтобы свалить. У стойки нарастают разговоры; альфа ловит приторный аромат вишни, рецепторы крошащий в ничто. Он разворачивается на барном стуле и цепляется взглядом за виновника хаоса в его голове.

Омега прислонился к стойке, усмехаясь бармену и присасываясь к трубочке в ядерно-розовом напитке. Джексон невозможно пялится, понимая — пропал.

Нечеловечно красив.

— Слюну вытри.

Альфа на автомате поднял бровь на резкость омеги, сверлящего его в ответ изучающим взглядом.

— Надписи соответствуешь? — пустил усмешку Джексон, указав подбородком на кричащее «bitch» на его футболке.

Омега подкол заценил и посмотрел прямо в глаза мутно, завораживающе, в дебри неясные затягивая. Гул в коридоре остается неуслышанным, как и звуки выстрелов, затерянные в очередном треке.

— Масуми родился таким, — вклинился в диалог бармен, смешивая для клиентов синие жидкости.

Джексон смакует на языке его имя и скользит оценивающим взглядом по его фигуре, застывая на припухлых губах с пирсингом, когда омега ближе подходит.

— Какого хера забыл тут? — щурится он и щелкает его по подбородку, заставляя оторваться.

— Кайф ловлю. — расслабленно произнес альфа и, задев пальцем его ремень, резко притянул к себе, в глаза на миг растерянные заглядывая. — Но ты что забыл на этой помойке?

Масуми на плечи его локти кладет, наклонив голову вбок и позволяя волосам прильнуть к лицу.

— В твоей постели лучше? — прикусил губу, языком пройдясь по колечку и блядски распалив.

Джексон объяснения вожделению, накрывшего, как цунами, найти не может. Омега искусно играется с ним, колено между разведенных ног ставит, в пах упираясь. Альфа огладил его ногу через ткань, другой рукой притягивая за талию. В глазах его дымка из чистого желания, поделенного на двоих. Масуми шумно выдохнул и рывком вырвался, удивив силой в немощном на вид теле.

Но из капкана хищник жертве вырваться не позволит, даже если роли не распределены.

Джексон поднялся за ним и вжал в барную стойку, развернув к себе и впившись в вишневые губы, покоя не дающие. Омега наготове в волосы зарывается, отвечает напористо и жадно, раскрывая рот навстречу горячему языку, контрастирующему с холодом металла. Альфа ревностно его талию сжимает, блуждая ладонями по выгнутой пояснице, вверх к спутанным прядям, оттягивая их пятерней.

Безумие.

Слово мантрой застывает на горящих от поцелуев губах, пока альфа сплетает их пальцы и выводит его из клуба.

***

Фары одиноко мигают, словно проводники в ночи, освещая безлюдную пристань с оставленными у причалов лодками. Мотор мерса затихает, но не сбитое дыхание, надламывающее ребра. Вонхо потирает подбородок, в бессилии прикрыв глаза и не решаясь взглянуть на рядом сидящего связанного Хенвона.

Чувства в жилах бурлят, о былом напоминая.

Альфа откинул затылок на спинку сидения и, тяжело вздохнув, через пару минут гробовой тишины разблокировал дверцы. Обойдя тачку, он подхватил омегу под локоть и помог выбраться, вдыхая полной грудью морской бриз, бременем галактик ложащийся на душу.

В бездне предпочел бы сгинуть, чем чужое правосудие над любимым вершить.

Вонхо достал из багажа мешок с веревками и, подойдя к пристани, снял с якоря одну из лодок.

Откуда тот лед в глазах, когда-то согревавших землю теплом? Участь бойцов предрешена: исполнение долга или скитание с предателями. Принципами приступиться, кодекс чести нарушить, любви предаться — табу.

Он сдается, он склоняется, он принимает правила сучки-судьбы.

Лодка мерно раскачивается на лазурной глади, пока Вонхо забирается в нее, переложив груз и посадив следом Хенвона. Посмотреть на него — закопать себя заживо, сердце, бешено в груди бьющееся, из оков высвободить.

Не смеет. Потому глаза и рот ему черными повязками обвязал, руля к самой середине моря, где мутная луна отбрасывает блестящие полосы. Альфа дает тормоз, на сидящего неподвижно омегу бросает отчаянный взгляд и кулаки сжимает.

— Почему? — не своим голосом, сломленным от ломоты во всем теле, спросил Вонхо. — Почему ты не отступился, Хенвон? Ради нас. — вдребезги добавил он и поджал губы, шевеление на чужом лице не замечая: похуистичность на нем не сменилась на сожаление.

Вонхо подсаживается к нему совсем близко, вдыхает пьянящий запах и вынимает повязку из его рта, впиваясь глубоким, прощальным поцелуем в раскрытые губы. Предательская скупая слеза вниз только по его щекам, высыхает на скулах блондина с застывшими устами. Альфа холодом и чуждостью их сердце себе вымораживает, отрывается и нацепляет обратно повязку вместе с мешком на голову. Тонкие кисти омеги давно стягивает тугая верёвка, лодыжки облепляет такая же, но с прицепом из массивных камней в мешке.

Ему нет глубокого смысла убивать его — Хенвон сам давно мертв.

Закопал себя во лжи, интригах, зависти, неоправданной мести и жестокости — душа его сгнила и испустила последний реквием.

Вонхо поднимает его на руки за худые колени, удерживает на мгновение, к груди прижимая и хороня плачущие мысли о семье. Отпустить — теперь непосильно, ноша кажется слишком хрупкой, в вены втравленной. Оторвать — части себя лишиться.

Но кто слышал о бойце, имевшем выбор?

Всплеск воды вклинивается в сознание, а руки вдруг ощущают пустоту. Камни тянут брошенное тело на дно; море принимает его в ласковые сапфирные объятия, но защиту не обещает — скорую гибель предвещает с последним отблеском луны на мерной глади, слезой, застывшей на огрубевших щеках альфы.

Прощаться с любовью — больно.

Но что чувствовать человеку, убившему ее?

***

Тэхён прислушивается к звукам за дверью, будто они донесут до него призрачное дыхание омеги. Остатки ночи пролетают в белых стенах больницы, забывая сменить закат в груди на рассвет: солнце в груди погасло, обещав не озарять лучами его наутро, пока источник мироздания вновь не явит мраморный лик.

Пальцы подрагивают, как у заядлого наркомана, оставшегося без спасительной дозы. Тэхён смертельно болен, и нет лекарства, способного исцелить раны, кроме бездонных глаз, сияющих звездным небосводом. Он фантомно ощущает тепло мягкой кожи; наслоением на воспоминания ярко-алая кровь, окрасившая ее белизну.

Альфа мотает головой, красными из-за не прикрытых на минуту глазами смотрит на чету Чон, не двинувшуюся с места, затем на Итука, сидевшего рядом с ним с гордо выпрямленной спиной, положившего на его плечо узкую ладонь.

Тэхён забывает каждый раз, что его папа до последней капли крови — гребаный аристократ, привыкший держаться ровно и упрямо, даже если со всех сторон летели проклятья и стрелы.

Встревоженным взглядом Уён посматривает на вздремнувшего на груди своего отца Чимина, не спавшего из-за нервов хер знает какое время. Не рассказывает ни черта, переживать заставляет и с сотнями безответных вопросов оставляет. Уён поджал губы и повернулся к своему отцу, задумчиво сомкнувшему руки в замок, затем глянул на папу, осматривавшего всех.

Не моргая и не шевелясь, Тэхён буравит отсутствующим взглядом пол. Его сущность закончена на той грани, где начинается чонгукова — единое целое, облепленное и сращенное. Говорит с ним на понятном только двоим языке, моля вернуться:

Потому что без — никак.

Он подрывается с места, когда двери операционной распахиваются, и к ним выходят врачи, снимая маски. Тэхён нахмуренно смотрит им вслед, замечает вскочившую семью и подошедшего к нему Шивона. Оставшийся врач тяжелым взглядом смотрит на обоих, засунув руки в карманы халата и мешкая.

Тэхён играет желваками, яростью иссечась, уже наступает, как Шивон сжимает его плечо и качает головой. Тэхён опешил от его отцовского жеста, но опомнился и отошел.

— Операция прошла успешно, но, — запнулся врач, сочувственно глядя на альф. — У него черепно-мозговая травма. Положение ненадёжное. Мы не можем гарантировать ничего, и неизвестно, какие последствия будут, если он все же очнется.

Облавы на сердце выжигают его по кускам; в висках блядская пульсация, заставляющая отшатнуться. Тэхён схватился за голову, прикрыв глаза; голоса долетали до слуха обрывками.

Слова врача вырвали почву из-под ног каждого. Шивон сглотнул вязкий ком, слабо спрашивая:

— То есть?

— Он в коме. — ответил вместо врача Джин, кукольными, безжизненными глазами посмотрев на брата. Хирург кивнул и обещал сделать все возможное.

Уён поддержал потерявшего равновесие брата, обнимая до хруста и стараясь не сломаться самому — ведь сейчас он сильнее, потому должен держаться и нести ношу за двоих.

Тэхён вертел головой, опершись на стену; чувствовал, как кровь течет по венам, ощущал тепло жидкости, будто топящей мозг, прокаженный током. Итук берет его лицо в свои ладони, беспокойно спрашивая, что с ним, но альфа дёргается и вплотную подходит к врачу, хрипло произнося:

— К нему можно зайти?

Не ждет ответа — и без того напролом идет. В спину долетает паническое: «но только один человек». Тэхён хлопает дверцами, проходя по темному коридору с единственной палатой в конце, в которую перевезли Чонгука.

Шивон остается смотреть ему вслед, затем переключает внимание на свою семью, привлекая к себе двух омег за худые плечи.

— Минхо, — обратился он к стоящему наготове брату. — Отвези их домой, им надо отдохнуть. Здесь вам больше нечего делать. — перебивает хотевших возмутиться омег.

Альфа повел за собой Чимина и Уёна, за которым шел Тэмин. Шивон подошел к застывшему у двери брату, обнимая и поглаживая его за плечи.

— Поэтому я хотел оставить свою работу. — тихо, бесцветно сказал Джин, смотря сквозь альфу. — На столе может оказаться кто-то из семьи, и как ты прикажешь мне рассечь его скальпелем? — он сжал губы вместе с сердцем, кровоточащим и помнящим намджуново тело. Больше испытаний родными не выдержит. — Что нам делать, если он не очнется? Что, брат? — прикрикнул разломлено и с выдохшейся надеждой отошел.

Намджун лишь следил за его нервными похождениями по коридору, не решаясь предпринять ничего: Джин обдумывает сказанное им самим же и ищет пути. Альфа мудростью его и неотступностью восхищаться никогда не устанет, смелостью и решительностью его высочества.

Шивон бессильно присел на скамью, понимая, что без Чонгука они рухнут. Прочная часть его естества разрушится без шансов на уцеление, боль не иссохнет, а вечные шрамы не затянутся. Его смысл исчерпается, его жизни не будет цены и причин. И только мольба остается на месте пустынных волн из тревог, терзающих обреченную душу.

— Отчаяние приводит к слабости. — вкрадчиво вымолвил Итук, заставив альфу напрячься. Омега сидел рядом, наблюдая за его метаниями в поиске верного пути. — В моменты, когда нужно быть сильнее всего и всех, отчаяние недопустимо. — он слегка улыбнулся, словно гипнотизировал и вносил свои слова в чужое сознание. — Вы не имеете права быть слабым. Ради семьи и своих сыновей — не имеете права сломаться на их глазах. Только наедине с собой, только построив легенду, что вы — скала, защищающая их от напастей и горестей, и соответствуя ей, вы можете позволить себе треснуть — только наедине с собой. Чтобы затем с новыми силами стоять за своих любимых.

Шивон слушает и пропускает внутрь каждое слово, резкое, но до одури правдивое, посылающее реки уверенности и мощи в нутро.

«До этой секунды я и не представлял, как сильно мне не хватало человека, сказавшего бы эту истину», — думает альфа, глядя в непоколебимые, благородные глаза омеги. Но вслух озвучить не смеет.

— Кажется, что они уже не нуждаются прятаться за этой скалой, но раз за разом я убеждаюсь в обратном. — слегка улыбнулся альфа и на миг задержал взгляд на взаимной улыбке.

— Семья нужна человеку в любом возрасте, пусть он и не признает. Кто вытащит его из пропасти, если не семья? — задает риторический вопрос Итук, погружаясь в водоворот мыслей.

«Никто»

— В пропасть они ринулись добровольно. — хмыкнул Шивон, поджав губы. — Обратного пути нет.

Омега наклонил голову вбок и задумчиво изрек:

— Значит, надо построить им дом в этой пропасти.

Шивон разоружено уставился на него, разбирая слова на частицы. Итук знал, о чем говорил: распри и войны, интриги и смерти — буйный бесконечный поток, в котором выживал и защищал своего сына, пытаясь оставаться на плаву, не заметив, как нещадно потянуло на глубину и унесло мятежным течением. В играх кланов нет места милосердию и человечности: животные инстинкты берут верх; война не принимает слез, детей и любви, война умеет дарить только боль и горести. Война делит мирную землю на две части, образуя бездонную пропасть, затягивающую каждого, кто приблизится к обрыву.

Но если человек сам бросается на дно, кто сможет спасти его от гибели?

***

Согревающие лучи дневного солнца ложатся на серый город, как тонкое покрывало; на васильковом небе кляксы редких облаков и акварельная краска пролетающих мимо бабочек; в воздухе повис запах распустившихся цветков сакуры и сирени, разносившийся по всей округе.

На парковке возле больницы тихий гул автомобилей, отъезжающих на трассу. Минхо разблокировал дверцы черного мерса, придерживая их для омег. Тэмин сел на переднее, пока Чимин залезал на заднее, безучастно прислонившись лбом к нагретому окну. Уён положил локоть на дверцу, рядом с рукой отца, серьезно и неуклонно смотря на него.

— Обещай, что мы скоро вернемся. — потребовал он, хмуря брови и бросая взгляд в сторону. Он на миг застыл, увидев подъехавший матовый бмв, из которого вышел Джэхён со своим другом. Уён прикусил губу, чтобы не крикнуть им сваливать, если хотят еще пожить.

— Уён? — привлек его внимание Минхо, взяв его маленькую ладонь в свою. — Сядь в машину. Я привезу вас снова, обещаю.

Омега сглотнул, глядя на больницу, сквозь плотные стены будто видя бессознательного брата, которого оставлять считал блядским предательством, но послушно кивнул и захлопнул дверь.

Джонни зацепил взглядом их отъезжающую тачку и притормозил друга за плечо, указывая на мерс подбородком:

— На что ты надеешься, брат? Стопроцентно они там всем кланом сторожат его. — уговаривал альфа, чуя западло за вёрсты. Не мог Джэхёна под пули пустить, без вмешательств его на верную смерть отправлять — она ждала его в самом конце, растянув кровавые щупальца и набатом зовя в последние объятия. — Бля, поехали отсюда.

Джэхён лишь строго посмотрел на него и бросил:

— Ты подожди здесь, я ненадолго.

Джонни сжал челюсть и подошел для крепких братских объятий, обещая себе, что защитит его от настегавших бедствий. Джэхён хлопает альфу по плечу и тепло улыбается, оставляя его провожать беспокойным взглядом свою широкую спину в бледно-сером костюме.

Любовь чертовки слепит и рассудок отключает, инстинкты на нет сводит и превращает в глупца, не ощущающего дыхание опасности в затылок. Пистолета, приставленного к виску не заметит, если впереди будет образ Чонгука, мысли не покидающий двадцать пять на восемь.

Отчаяние захлестывает цунами и от блядских чувств спасения не приносит. Воды бушуют, синим пламенем нутро его выжигают, обречённостью на глубину затягивают. Если бы из-за предостережений омеги херовая любовь прошла, выжгла бы имя из его груди — Джэхён на колени перед ним пал бы и рассыпался в благодарностях, из клетки мучений вырываясь и вдыхая не отравленный сладким ядом воздух.

Не может.

Не думать, не тянуться, не хотеть — провально.

Мир — не сказка с заданным сюжетом, где волшебная палочка снимет оковы с сердца. Джэхён бы молился напролет вымести из него кипучую смесь, но яд по венам течет, травит дыхательную систему и во внутренности проникает.

Он узнает у стойки палату Чонгука и направляется вперед, засунув руки в карманы классических брюк. В конце коридора он сразу замечает Намджуна, прислонившегося к двери одной из палат, и Чон Шивона, сидящего на скамье с незнакомым ему омегой.

Подозрения всплывают, когда не видит Тэхёна, цербером караулящего вход, и увереннее идет напролом. На полпути возникает ладонь Намджуна, отодвигающая его за грудь, пока сам альфа вскидывает бровь и интересуется:

— Хули рыщешь?

Джэхён лишь поджал губы и глянул в потолок, говоря едкое:

— Тебя ебет?

— Джэхён? — подал голос Шивон, вытянув шею и встав навстречу альфе. — Ты почему здесь?

— Даже отцу не в кайф твой ебальник. — подколол Намджун, усмехнувшись. Джэхён подметил, что блядски чересчур подколол и пошел дальше, слегка поклонившись и пожав руку альфе.

— Хотел узнать о состоянии Чонгука, господин Чон. — учтиво ответил альфа, с сожалением и долей терзания смотря на Шивона. — Это событие нам всем принесло горе.

Шивон с пониманием приобнял его за плечо и поблагодарил. Намджун, не оборачиваясь, слушал их перешедший во взаимные вежливости разговор, приметив вышедшего из кабинета главного врача Джина. Омега с тусклой, будто натянутой на провода с током улыбкой приблизился к нему, на секунду задержав настороженный взгляд на Джэхёне и брате.

— Поговорил с врачом? — отвлек альфа.

Омега положительно кивнул и поделился:

— Лечение Чонгука будет проходить под моим присмотром.

Намджун молча поджал губы и обернулся на альф.

— Откуда он взялся? — спросил омега, глянув на Итука, улыбнувшегося ему уголком губ. Джин ответил тем же и терпеливо уставился на своего альфу, играющего желваками. — Джун? — ласково позвал он, во времена агрессий отрезвляя, успокаивая хрустальным голосом, напевающим о скором апокалипсисе, в котором их семья уцелеет на ковчеге.

— Не ебу, — отозвался Намджун и провел большим пальцем по его щеке, невесомо даруя себе покой. — Но он один из крысенышей. Хуй знает, как сильно я держусь, чтобы не въебать ему.

Джин покачал головой и положил ладони на его плечи.

— Или за тебя это сделает Тэхён, если увидит его здесь. — предположил он и огладил его напряженные мускулы. — Только разборок в больнице не хватало. — упрекнул омега и, попросив довериться ему, подошел к альфам.

По изнуренному лицу Шивона он понял: тяжесть небосвода свалилась на его сильные плечи угрозой гибели его мальчика — солнца, озаряющего его жизнь, приносящего в нее мириады ответов на «почему» и «ради чего».

Джин поздоровался с Джэхёном и отошел с ним подальше, разговаривая еле слышно, но убедительно настолько, что вразумил его попрощаться с Шивоном и покинуть больницу.

Намджун хмыкнул ему вслед, с благодарностью посмотрев на своего омегу, что присел рядом с братом.

***

Опершись на капот бмв боком и скрестив руки на груди, Джонни поджидал друга, нацепив тёмные очки от палящего солнца. Джэхён сверкнул убивающим без патронов взглядом, с силой открывая дверцу и собираясь за руль, как альфа схватил его за локоть.

— Что за хуйня, брат, не расскажешь? — надавил Джонни, тревожно и чертовски зло посматривая на него.

— Мы едем в депо. — отрезал, словно кожу содрал, выдернув руку.

— Ты ебанулся, бля? — выплюнул альфа, встряхивая его за плечи и заглядывая в сумасшедшие, но полные безрассудности глаза.

— Я спрошу с них, если они причастны к этой аварии. — жестче сказал Джэхён и сжал кулаки.

Джонни развел руками в стороны и указал на него пальцем.

— У кого я спрашиваю — ты реально долбанутый. Они тебе башку прострелят, не успеешь вякнуть. — пытался вразумить альфа, продолжая: — Знаешь, сколько в Сеуле аварий ежечасно? Дохрена. Это несчастный случай. Оставь, брат.

Джэхён сглотнул и прикрыл глаза, успокаивая внутреннего зверя. Джонни приобнял его за плечо, уверено выговаривая:

— Можешь рыпаться, но я защищу тебя даже от твоих демонов.

Широко улыбнувшись другу, Джэхён сжал его в объятиях, мысленно и вслух произнося:

— Хорошо, что ты есть, брат.

Джонни с добродушной улыбкой потрепал его по волосам и приметил остановившегося за пару тачек от них омегу, целившегося в Джэхёна по-детски радостным взглядом. Альфа обернулся и удивленно глянул на смущенно подошедшего омегу с моста, ласково окликая его:

— Хэчан? — он вдохнул с именем нотки исцеляющей душу карамели, приятно оседающей внутри. — Ты как здесь оказался? — поинтересовался Джэхён, глядя на него с теплотой, как на маленького потерянного ребенка.

Хэчан видит в его темных глазах каждую одинокую мысль, не по годам сообразительный, с блядской болью впитывает осознание, что Джэхён на него как на омегу никогда не посмотрит. Оттого дыра в груди размером с целый океан, внутренности стягивающая в уродливое месиво, но во взгляде нежность и невинность первозданная, уничтожающая альфу без попятных.

— Мой отец работает здесь, я принес ему обед. — ответил Хэчан, подняв небольшой пакет. Он переминался с ноги на ногу, поднимая свисающие с плеча подтяжки джинсового комбинезона, под которым была ярко-желтая футболка под цвет солнцу.

Джонни оценивающе осмотрел его и глянул на застывшего друга, заливающего щеки омеги пунцовым.

Джэхён в непонятии с гаммы противоречивых чувств, толкающих его к прекрасному созданию, неопороченному жестоким городом. Притяжение невыносимо: шаг ближе, ближе, в объятиях стискивая встрепенувшегося мальчика, с ароматом его в душу занося покой. Хэчан округлил глаза, но в широкие плечи вцепился, вбирая в себя секундное помутнение рассудка и землетрясения внутри.

Крышу блядски сносит.

Сносит так, что Джэхён обнимает сильнее, по мягким прядкам волос носом проводит, забывая о вселенной и войне, затянувшей, как ил.

— Просто будь рядом, — прошептал альфа, в спокойствии глаза прикрыв и будто бы ощущая мурлыкающие приливы, приносящие голубые воды надежд.

Хэчан ему утешением, морфием и слабительным служить рад, только бы знал, что примет. Пальцы непослушно проходятся по чужой шее, невесомо и поломано, ведь в минутной слабости сотни оттенков боли.

«Ты никогда не будешь моим», — в мыслях набатом стучит, и омега задыхается от комка поперек горла, грозящего ему горечью из слез.

Сейчас. Завтра. Вечность.

***

Ноги предательски шатки, пальцы дрожью иссечены, а в глотке рык вперемешку с воем утраты застывает. Бездна объятия раскрывает — Тэхён в нее с головой в надежде Чонгука найти. Целым, пахнущим ядом, втравленным сладостью в его вены, с голосом нежным, целительным, с ладонями теплыми, касаниями дарующими ему светлую гавань, как заблудшему пилигриму.

Но Чонгук — здесь. На расстоянии ничтожных шагов, но душой — за мириады непостижимых миль. Тэхён к постели его сломлено ступает, из-за трубок и бинтов едва различимое любимое, родное до созвездия из родинок лицо.

За Чонгука больно на глубине, где дьяволы кружатся в траурном вальсе.

Тэхён обходит кровать, смотрит на повязанный лоб, горло, просачивающиеся

сквозь белизну пятна крови; на кислородную маску, заслоняющую половину лица.

Треск.

Он на колени перед ним падает, ощущает разрухи и взрывы внутри, поломанные башни и последующие руины. Головой качает, словно наваждение, остатки кошмара сгоняет, но не просыпается, сколько бы ни молил небеса разбудить.

Без него — в никого, в прах.

Альфа его бледные пальцы в ладони берет, целует поочередно с отчаянием, с треснувшим вдребезги миром в глазах, на него теперь вечность устремленных.

Врагов, гибель на них наславших уничтожить зарекается, в самой жестокой войне конечности им переломать в пометках высекает. Ведь в человеке смысл свой заключить — от себя отречься, под кожу его запустить и воздух вдыхать только рядом с ним, дыханием его заменить плеск волн, покой навевающих.

Потому что минус Чонгук — всегда будет минус Тэхён. Потому что без него — кара и пустыня, где крики розовых птиц тонут в воплях боли, где король зверей склоняется над бездыханным телом гордой лани.

Любовь, граничащая с безумием. Безумие, перерастающее в зависимость.

— Чонгук, — шепчет не своим голосом, разрушенным немотой алых губ, напевавших ему о рассвете. — Уходя, с собой меня забрать не забудь. — гладит тонкие кисти, не замечая влагу на своем лице. В груди пожары потухают, место пустоши уступая — его вселенная повязла в сыпучих песках, разносимых ветром смертей. — Я не смогу жить в вечности, в которой нет тебя.

Тэхён нашептывает откровения, сердце дерущее на крупицы из боли и слез, голову упокоив на его постели, обнимая поперек коленей и пальцы мраморные безостановочно целуя.

Но кто бы сказал ему, что изваянием вскоре станет, погибнув в нерушимом обете молчания?

***

В особняк Чон въезжает черный мерс, тормозя в открытом бойцами гараже. Минхо остается говорить с охраной, пока омеги направляются по вымощенной плиткой дорожке в дом. Остановившись на крыльце, Уён замечает у ворот беседующих Бан Чана и Чанбина, кивком приветствуя их и закрывая входные двери. Чимин без слов плетется наверх, омега следует за ним, отказавшись от обеда, предложенного Тэмином.

В горле ком из тошноты и слез застрял, смешиваясь со злобой и жаждой мести.

Уён стучится к брату, но ответа не получает, потому идет напролом. На застеленной пастельно-голубым покрывалом кровати лежит Чимин, поджав колени к груди и мелко дрожа. Омега присел рядом, неуверенно погладив плечо и мягко произнеся:

— Пройдет, Чимин. — к спине переходит ласковыми касаниями, содрогаясь от невыносимого ничего в чужих глазах. По щекам рыжего текут слезы, выдавая в нем живого человека. Уёну на самом дне больно видеть его разобранным на части, не в силах залечить раны. — Разве смерть справится с упрямством Чонгука? — молвит и задыхается: в глотке жгучий ком. Он обнимает сильно и апокалипсис внутри на двоих делит, вытирая мокрые дорожки на лице брата. — Разве наша семья не выстоит в череде этих пыток? Мы справимся, Чимин. Но только — вместе, вот так. — Уён его за руку берет, крепко сжимая и прикрывая глаза от ощутимого сопротивления.

— Я не могу нести это бремя, брат. — выдохнул Чимин, разжимая их пальцы. — Не могу дышать из-за мыслей, сводящих меня с ума. — на грани шепота выдал он, трясясь от прострелившей сознание фразы, крутящейся в башке двадцать пять на восемь:

«Каково быть предателем, Чимин?»

Омега не заметил, как выкрикнул ее вслух, подрываясь с кровати и больно оттягивая свои волосы. Уён знал, ведь брат не смог от него утаить правду, но приблизиться не давал, в истерии метался. Чимин раскачивается в стороны, чувствует покалывание в каждой мышце, дрожь, будто его бьют зарядами тока.

— Хватит, — взмолился он, пряча лицо в ладонях и заходясь новым приступом, пока Уён насильно его не удержал, поглаживая по макушке и пояснице.

Тэмин прибежал на звуки и застыл в дверном проеме, с еще большим отчаянием смотря на них и молча уходя, чтобы вернуться со стаканом воды и успокоительными.

— Выпей, маленький, — убаюкивающе сказал Тэмин, присев с ними и придержав голову омеги, пока тот брыкался, но под напором брата сдался.

— Пап, выйди, пожалуйста. — попросил Уён, улыбнувшись ему уголком губ. Видит, как дверца закрывается, Чимина к груди прижимая и говоря тихое, убивающего жестокостью его самого: — Признайся ему, Чимин. Избавься от балласта, тянущего в пропасть.

Чимин жмурится: мысли расплывчаты под действием лекарства, но голос брата, шепчущий ему единственное правильное, высекается на груди клеймом.

«Признайся.»

«И позволь руинам мертвой любви задавить тебя.»

***

Цветистый печальный вечер догорал, как свечи в деревянной беседке, облепленной лозами шоколадных лиан. В саду напевали сверчки, и лепестки деревьев вальсировали под флейту ветра, разносящего по округе запах сирени. Аромат проникал через открытые дверцы балкона в комнату, щекоча нос и заставляя пробудиться.

Чимин разлепляет глаза, будто в спячке провел несколько месяцев, и мутным зрением осматривает все. Мысль, что его напичкали снотворным, в виски долбит. В груди резко колет надеждой, что все былое — страшный сон, что Чонгук спит через стенку, придет, обнимет и промолвит, что никогда не оставит. Резь по сердцу и последующее отчаяние, захлестнувшей пуще цунами: он не предал любовь, не разрушил ее своими же руками, которые сейчас ударяют по щекам, пытаясь влить его в реальность.

Омега бежит в соседнюю комнату, но родного брата там не находит и на колени у проема падает, мотая головой. Ужас происходящего, настоящего окатывает холодным приливом. Он ползет к кровати, застеленной пушистым белым покрывалом, помнящим клубничный аромат. Чимин сжимает подушку, обнимает, не видя, как мягкая ткань намокает, и шепчет неустанно имя брата, целует повсеместно, будто чонгуково лицо.

«Не оставляй меня», — заезженной пластинкой сходит с губ.

Спустя пару минут он находит силы подняться, стучится к Уёну, но спальня пуста. Вниз по лестнице, в гостиную, где мирно постукивают стрелки часов. Чимин захлебывается унынием, проходя на кухню — единственный источник света; Тэмина там находит и с секундным облегчением выдыхает.

— Где все? — хрипло спросил Чимин, опершись на стол ладонями, чтобы не потерять равновесие из-за слабости во всем теле.

Тэмин поднял на него удивленный взгляд, убирая в сторону книгу, строчки которой расплывались.

— Чимин? — неверяще сказал омега и добавил: — Ты так быстро проснулся?

Чимин усмехнулся и сразу пожалел: в башке пульсировало блядски.

— Таблетки мне давно не помогают. — бросил он и повторил свой вопрос, глуша внутри надрывное: «нет в мире лекарства, способного заглушить боль от предательства».

— Все поехали обратно в больницу, к Чонгуку. Я просил и Уёна остаться, но он сильно переживал. Они скоро вернутся. — разъяснил Тэмин и попросил его присесть, но Чимин отказался и вышел из дома.

«Подышать.»

«Потому что здесь я задыхаюсь.»

Ночной воздух оседает в легких; он его вдыхает протяжно и прикрывает глаза, вслушиваясь в шелест высоких пальм. Белая футболка, нацепленная на него Уёном, свисает с тонкого плеча, домашние штаны еле держатся на бедрах. Резкая худоба — последствие его мертвых нервных клеток.

Чимин бросает короткий взгляд на патрулирующих бойцов и идет в сад, освещенный фонарями и зажженными свечами в беседке. Свежая трава приятно колет босые ноги, легкий ветер забирается под свободную футболку и пускает по телу мурашки.

Чимин на секунду ощущает себя живым.

И погибает внутри и снаружи, когда оборачивается и видит Юнги во всем черном, будто демона, сошедшего к нему карой с небес. Альфа, засунув руки в карманы, цепко осматривает его и словно под кожу лезет, вены вспарывая. С каждым его шагом навстречу Чимин неосознанно отступает, сжимаясь от страха и боли.

Юнги не понимает и злится, ближе подступает и в объятия его приглашает, но получает растресканный на мириады осколков взгляд, молящий прощения.

— Не надо, Юнги, — еле слышно произнес Чимин, упершись в жесткую кору дерева. Взирать на родное лицо, переживающее за него и бесконечно любящее — выше разрушенных баррикад и угрызений совести, ведь знает, как вмиг теплый взгляд наполнится чернью, а руки сдавят его глотку, когда альфа правду узнает.

— Чимин, — позвал ласково, с неписаной нежностью, протягивая к нему ладони. Омега качал головой: касания бледных пальцев выжигали на его коже клеймо, обещающее напоминать о себе уродливыми шрамами.

Юнги наперекор сопротивлениям прижал его к своей бешено бьющейся груди, поглаживая огненные пряди и вдыхая любимый до последней чертовой нотки аромат. Чимин бы его бесконечность в объятиях сжимал и никогда не отпускал, дымный запах вбирая в себя, как героин. Но не может — обманывать, глядя в верные глаза — не может, мучаться кошмарами и голос, доводящий до безумия, больше слушать — не может, комок в груди давить и истину хоронить — не может.

В вечность их ложь привносить — провально.

До потери пульса и исчезновения галактик, до катастроф внутри и падений снаружи.

— Это я, Юнги. — тихо вымолвил Чимин, смотря в непонимающие глаза и в своих горечь и сожаление помещая. Он убирает от себя прохладные руки альфы и шепчет дрожащими губами: — Предатель, которого ты ищешь — я.

Юнги от него на расстоянии тысяч галактик отбрасывает, в ушах звон блядский, обретший очертания чиминовых слов. Из рога будто стучат по его вискам, зверь клетку ломит, наружу рвется растерзать. Ярость его в рыки и метания вываливается, тянется к самому родному — с карты стереть и из сердца высечь.

Приехал, чтобы сказать, что обратно в Мексику уезжает, но слова застряли в глотке.

Чимин дорожки слез не замечает, на его лицо, оттенки и эмоции теряющее смотрит, пока внутренности вымирают. К нему шагнуть боится, фантомно чувствует жесткую хватку на шее, губы, ловящие его последний вдох. Омега бы рад задохнуться с его именем на устах, удушенным любимыми руками и взирающим безжизненным взглядом на того, кто смыслом и любовью нутро заполнил.

Кто галактикой и морфием стал, кто пламенем заставлял гореть от жгучих касаний.

Каруселью проносятся в мыслях воспоминания; Чимин их жадно поглощает, глядя в наполненные чуждостью и холодом глаза, убивающего его медленно, безжалостно и со вкусом отвращения, приправленного равнодушием.

«Как быстро любимый может стать чужим.»

Чимин молебны возносит, чтобы убивал, душил, бил, оскорблял и насиловал, но не смотрел так, словно былое — блядская ложь, словно он уничтожил цветущий для них двоих сад и лепестки над прахом их любви развеял. Но просьбам не дано быть услышанными. Юнги до гибели доводит без пуль и кулаков, без слов и сожалений, лишь взглядом отчаянным, разочарованным, на самом дне — ледяном.

Их теплая с напевами шопеновских ноктюрнов гавань замерзает.

Корабли тонут вместе с криком о помощи, свободе от вымораживающих ничем холодных глаз.

В Юнги теперь тоже целое ничего, но в Чимине в минус сотой степени. Если боль соизмерима, он приравнивает ее к четырем соединенным океанам, надеясь утонуть в жестоких течениях.

Юнги будто верить отказывается, отходит от него на тысячи верст и слез одиноких на мягких щеках не замечает словно. Не спрашивает, не душит, не рвется уничтожить, в пепел его раскрошить, тигра вырубает и клетку запирает.

Чимин зарекался в пекло за ним полезть и в глубину нырнуть — обет нерушимый, но вопреки мирозданию растоптанный.

Ведь Юнги больше не хочет делить с ним вечность.

Ведь Юнги разворачивается и немо уходит, выдирая безжалостно крылья, что любовь дарила. Чимин дрожащие руки к нему тянет, но обессилено падает и в траву вцепляется до белых костяшек, мутными мокрыми глазами смотря на то, как самый дорогой уходит.

Бесследно, нечеловечно, изувечено.

Надежды на семью и покой с собой забирая, пристань их в кровавой войне разрушая и напоследок не целуя.

Чимин за ним со стертой в ничто гордостью, глотку рвет и просит выслушать, остаться. Юнги застывает на секунду, чтобы, не оборачиваясь, выставить перед ним на прощание ладонь. От его жеста сердце чернью обливается, нутро в кислоте растворяется и по артериям кровь отказывается течь.

— Лучше бы ты убил меня. — кричит омега вслед, плач надрывный не сдерживая и кулаки сжимая.

Взгляда поломанного с него не сводит, провожает, шепотом умоляя остаться и прикладывая голову к прохладной земле. Под щекой — почва, под которую заживо закопать себя хочет, оттягивая больно волосы. Надежда и жизнь в нем угасают, последние цветы теряют лепестки, внутренности погибают, сожженные дотла.

Их вечность кончается. С ней кончается и Чимин. Без Юнги.

«Лучше бы ты убил меня.»

Заложенный безмолвием слух не ловит приближающихся шагов через неизвестно какое время, отсутствующее тело не ощущает чужих касаний, доводящих его мучительно до гибели.

— Чимин? — с тревогой зовет Бан Чан, осматривая его пугающе бледное лицо и поднимая его на руки, чтобы отнести в дом.

Омега не чувствует собственного слабого пульса, с высохшей дорожкой слез смотря в никуда — на темный небосвод, что не забрал его в объятия.

В гостиной на телохранителя налетает Тэмин, веля ему отнести его наверх, в его спальню. Под головой ощущается мягкость подушки, пальцы ног заледенели от нахождения на улице. Чимин отрешенно смотрит на то, как омега выбегает на секунду вместе с альфой, собираясь принести ему воды и успокоительных.

Чимин резко садится и стонет от пульсации в башке; мир кружится, как в чертовой карусели. Он с подкашивающимися коленями доходит до двери и запирает ее на ключ, проделывая то же самое с балконом и ложась на пол. Он мечется в агонии мыслей, душу и сознание терзающих, но крики и вой не глушат сводящего с ума голоса:

«Каково быть предателем, Чимин?»

— Заткнись! — заорал омега и ударил кулаками по полу.

Он ежится и отползает от кровати, достает из тумбы рядом аптечку и перебирает лекарства, высыпая из пачек неизвестные ему, но сильнодействующие таблетки. Впихивает в себя каждую, давится, но проглатывает, от тошноты падает на пол и бьется в конвульсиях.

Ему кажется, что его вечность скоро закончится.

Без Юнги.

Одинокая слеза стекает через переносицу и застывает на ресницах, дрожащих в последний раз. Чимин надеется, Чимин молится. Запястье подрагивает неестественно вместе со всем телом; он чувствует жидкость, текущую по губам вниз.

Дверь разрывается от стуков кулаками, голос Уёна до слуха не долетает — глушится, потому что Чимин себя в своем изношенном теле больше не ощущает. Стуки не затихают, а ломка обороты набирает, долгожданная легкость настигает и крики в сознании умирают.

«Лучше бы ты убил меня.»

***

В затерянном в полотне мутных облаков городе бездушие царит, выжигая надежду из верящих сердец. Но его грудь опечатана кромлехами, щупальца смерти не пробьются сквозь толстые слои камней, охраняющих его пульс, навсегда в унисон с чонгуковым, таким слабым, едва ощутимым, но до боли родным и нужным. Так сильно, бесконечно и до самоотречения, что краем уха ловит малейший фантомный вдох.

Тэхён его пальцы называет искусством, драгоценным мрамором, губы нарекает алыми лепестками, осыпавшимися под натиском его властных губ, смаковавших вкус клубники, до одури прочно засевшей между ребрами.

Как сам Чонгук и его гребаная улыбка, светом наполняющая обитель зверя, в мыслях маячащая на репите и терзающая душу теплом.

Тэхён без него мерзнет.

Его сердце корками льда, высеченной из глыб Антарктиды, покрывается, и упования на рассвет возлагает. Рассвет, наступивший бы с касанием любимых губ, со взглядом на ночные глаза цвета блядского космоса.

Он гладит тыльную сторону нежной ладони, временами невесомо целуя: только так чувствует, что жив, но парадоксом мертвенен. Пока ресницы на его излюбленном лице не трепещут — он в никуда, в прах.

— Я ведь думал, что эта война по моим правилам. — усмехнулся Тэхён, горечью слов пронзая себе ребра. На Чонгука, освещенного бледным диском луны растоптано смотрит, и взора увести с мирных черт не смеет. — Надеялся, что сломаю, приручу и уйду. — он сглотнул, откровением прорывая клетку. — Втянулся так сильно, что не заметил: я боролся за тебя самой жестокой из войн сам с собой. — улыбнулся и пальцы его сжал, призывая себя дышать, взгляда изувеченного с него не сводя. — Хотел подчинить тебя и не заметил, как сам опустился на колени. Но, блядь, Чонгук. Ты — безумие, заставляющее меня жить.— он глубоко вдыхает втравленный в вены сладкий яд. — Не покидай нашу вечность.

Тэхён ощущает каждую его клетку, дыхание, будто на самом дне океана, кожу прощупывает будто насквозь и в капиллярах его пристань себе находит. Приподнимается, беря его родное лицо в горячие ладони и долго любуется прикрытыми веками, родинками, спутанными шелковистыми волосами и улыбается глупо, измученно, затяжно целуя его в лоб и поглаживая щеки.

Из уголка глаз течет кристально-чистая слеза, но он никогда не узнает, чья.

***

В промытом будто до мельчайших частиц животе зияет дыра, не сравнимая с бездной, поселившейся в груди. Чимин ее вечным пленником невольно стал, содрогаясь от отвращения к себе и ненавидя вдыхаемый без него воздух.

Босые ноги вновь леденеют, но он теперь сомневается: не из-за холода ли внутри тело бьется в незаметных конвульсиях. Отчаянная попытка забыться, довести себя до состояния невозможного, критичного, фатального — провально.

Чимин захотел вынырнуть на поверхность, но блядское течение хлестнуло по щекам и утянуло обратно. На глубину. Где черти ликуют и заваривают его в котле уничтожающих мыслей, душат эхом любимого голоса, нашептывающего о единственной, но роковой ошибке.

Дни без него бессчетно проходят, вечность грани расширила и обещала долгой разлукой мучать. Чимин в четырех стенах себе приют нашел, выгнанный из сердца зверя, странником скитавшийся по собственным ребрам, но гавани там не нашедший. Саморазрушение и рефлексии, кончающиеся, как песок в часах, оставляющие место пустоте. Он с ней один на один остается, смотрит большими, потухшими глазами, спрашивая с небес за кончину и ответа не получая.

Чимин глаза закрывать боится, спать разучился, ведь в темноте образ любимого брата, далекий и недосягаемей, теплом манящий, но с маленьким шагом навстречу ему будто крылья вырывают. И через секунду он распахивает полные страха, боли и тоски глаза, из которых и слеза не покатится: его море иссохло. В ушах звон, обретающий ноты голоса Юнги, швыряющего его сердце в золу чуждостью и холодом.

Семья к нему пытается заходить, но он не дается: слабым оказался и корит себя, но против любви и баллад совести выстоять не может.

Без Юнги вечность выносить — бесчеловечно.

Глухой душной ночью у привычного уголка комнаты, сердце вдруг пропускает пропитанный глупой надеждой удар, на минуту размышлений к жизни его возвращает. Он ежится от пропасти в нутре и колени к груди поджимает, дрожащей рукой беря свой телефон с тумбы.

В его организме — целое ничего, отзеркаленное состояние души. Пальцы болезненно трясутся, не попадая на клавиши, когда набирает вызубренный номер, прикладывая к уху холодный дисплей и затаенным дыханием слушая гудки.

Блядски много гудков, вспарывающих кожу ожиданием.

Чимина бросает в циклоны и анти, собственный пульс норовит довести его. Он вдыхает протяжно, впервые свободно, когда на звонок отвечает тишина. Среди присталищ и миражей он различит дыхание Юнги, что в унисон с его. Навечно. Ловит каждый звук, вбирает в себя немоту, в которую оба загнаны, отреченные от чувств и разбросанные по далеким континентам.

Но чертовски хватает его сбитого дыхания, в слух врезающегося траурной мелодией, парадоксом зализывающей его увечия. Прислушивается и задыхается, пальцы предательски слабы, грозят не удержать устройства, сопоставимого сейчас со спасением. Чимин прикрыл глаза, раскрыв в молчаливом вопле губы и ловя ими соленые капли, бегущие по щекам.

Он молится, взывает к нему не завершать вызов, позволить ему насладиться тихим дыханием, дарующим ему исцеление. Ничтожно мало и блядски много. Чимин не шевелит ни одной конечностью, прислоняет голову к стенке и мокрые дорожки не стирает, удерживая телефон у уха. Ночь обманчиво спокойную, но за столько дней лишенную кошмаров с ним проводит, шепча в груди тысячи извинений, но вслух ни одного не осмеливаясь произносить.

Боится, что Юнги оставит.

Зависим от него похлеще, чем обреченные от дозы, верой в него существует, с его именем кару зарекается стерпеть.

Веки сами собой тяжелеют под раннее утро, когда солнечные лучи пробиваются в комнату сквозь задернутые шторы. Полоски света освещают его застеленную кровать, переливаются на венозной синеве и тонких кистях, застывая на экране телефона, показывающего длительность немого разговора в семь часов. Солнце ласкает его огненные пряди, бледные губы и подрагивающие ресницы, обнажившие слезу в момент, когда Юнги сбросил вызов.

«Предателем быть невыносимо», — наконец смирился с внутренними демонами Чимин.

***

месяц спустя

Последние дни мая проходят в благоухании цветущих одуванчиков и сирени, растущей на заднем дворе больницы. Палящее солнце нагревает крыши домов и верхушки деревьев, отбрасывая яркие лучи на койки больных. По вечерам через открытые окна слышится гудение авто на парковке и стрекот цикад.

В легкие въелись запахи тошнотворных медикаментов и спирта, едва ощутимые поверх сладкой клубники, поселившейся между его ребрами. Тэхён воином бессмертным у его подножия сторожит, пальцы мраморные целовать не устает, взгляда, полного надежды и любви, с родного лица свести не смеет — обет, данный небесам.

Ни упреки братьев, ни угрозы врачей его выдворить из палаты не способны, разнять их рук не в силах, заставить его перестать ловить трепет ресниц и малейшее движение Чонгука — провально. Верным солдатом и каменным изваянием к месту прирос, поперек его коленей приют себе нашел, моментами приподнимаясь, чтобы поцеловать в открытые участки кожи, провести губами по маленькому шраму на щеке и родинкам.

Чонгук его без усилий приручил, льва на колени поставил и закон джунглей нарушил. Мироздания внутри него разрушил и заново создал цветочный мир, осветленный его тихими напевами.

Без себя не жить ему завещал.

Тэхён истину усвоил, в себя впитал и вытравить не смог подобно тому яду, текущему по венам вместо крови.

Намджун приходит к нему каждый день, заставляя есть и умываться, насильно сбривая ему отросшую щетину, ведь брат кроме Чонгука мира целого не замечает, грозясь иначе запереть его в подвале и не пускать к омеге. Его папа отправляет еду и сам иногда заходит, по сгорбленной спине поглаживает и с сожалением на Чонгука смотрит. Чета Чон живет в больнице, в особенности Уён, утешающий отрешенного от мира и похожего на призрак Чимина, забившегося в уголок комнаты и светящий темными кругами под глазами и худобой — последствия бессонницы и недоедания.

Блядская тошнота не дает переварить пищу, к глотке обратно подступает, и омега выблевывает: не ощущает боли внешней, внутри катастрофы и пустошь, омываемая его редкими слезами. Редкими слезами, когда он подпускает к себе единственного человека — отца, обнимающего посреди зияющей кошмарами ночи и шепчущего сказки. Чимин ни в одну верит, но верит теплу альфы и жмется ближе, а наутро Шивон снимает мокрую местами рубашку, целуя заснувшего на пару часов сына.

Универ заброшен, на образование болт положен. Шивон понимает безысходность ситуации и договаривается с преподавателями, потому что на носу летняя сессия, на которую ни один из его сыновей явиться не сможет.

Под упреками родителей и с места двинуться не смеет, Чимина оставить на съедение собственным страхам — не может. Потому Уён запирается вместе с ним, проводит бессонную ночь у противоположной стенки, смотря на бывшего всегда сильным брата.

Уён наблюдал за ним все детство, восхищался и таким же себе быть приказывал, ненужные эмоции на нет сводя. Но теперь понимает: маски содраны у всех, обнажив их голые беззащитные души.

Он к Чонгуку часто наведывается, шрамов себе добавляя его бессознательным видом и возвращаясь обратно ни с чем — с ширящимися дырами в груди, затягивая их в редких встречах с Хосоком, приглашая его в свою бездну. Погрустить и в отчаянных поцелуях печали заглушить, друг в друге спасение находить от остатков догорающего будущего.

Хосок временами навещает Тэхёна, больше и тяжелее трудясь на базе, ведь груз возложен на плечи двоих: Юнги нет.

Юнги с низов начал, к старту вернулся и бизнес из-под земли вырыть зарекся. Но на звонки отвечает раз в пару дней, обстановку и состояние Чонгука спрашивает, о главном, оставленном позади не беспокоится и сам не думает звонить: сердце его не вспоминает, оно кровоточит беспрестанно.

В больнице сутки напролет — Джин, караулящий палату своего племянника, сердцу родного, его последнего и самого любимого ребенка. В застеленные светлой надеждой глаза старшего брата смотреть не может: добрых вестей ему принести хочет — но сами вести приходить отказываются. Потому взгляд расстроенный отводит каждый раз и утопает в его объятиях, прячась за нерушимой скалой семьи.

Тэхён не ведет счета дням, ушедшим с частичками его надежды, но верить и ждать не устает. Не ведет счета бессонным ночам в страхе, что, закрыв глаза, упустит дыхание Чонгука и больше его не услышит. Потому глубокой ночью, иссечась томлением и упованием, нашептывает ему впервые о будущем, о семье.

— Никогда раньше я не задумывался о семье, Чонгук. — признался Тэхён и треснуто улыбнулся, перебирая его пальцы и целуя поочередно. — Но сидя у твоего подножия я построил нам дом на берегу моря, — уголки губ опускаются, во взгляде вселенская молебна и боль. — Приливы забрали бы нашу печаль и последние мысли о войне, не отобравшей нас друг у друга. — он вновь натянул улыбку, сжимая его хрупкие ладони.

— Ты бы подарил мне детей, похожих на нас гордостью и упрямством, но с твоим бесконечно прощающим сердцем и с чистыми глазами, в которых я непорочен. — он смотрит меркой в бесконечность на его ресницы в надежде уловить их дрожь. — Si te vas no te olvides de llevarme contigo, mi fresa. — шепнул Тэхён, поцеловав его запястья и, приваянный к его коже, прикрыл глаза, проваливаясь в мятежный сон.

Из приоткрытых окон доносится аромат цветущей сирени, смешивающийся с запахом кровавой клубники. В маленькой груди — непомерная, ожесточенная схватка, высекающая жизненные силы и вой о вдохе.

Чонгук борется.

Борется с жадной до разрушения чужих судеб смертью, вырываясь из ее удушающих лап, вверх по пропасти и клочьям, лезвенным и раскаленным, как беспощадные угли. Его с ушибами и ссадинами оставляют, душу вдребезги пускают словами любимого, которые слышит и слезами давится, не в силах ответить.

Кричит и воплем заходится, рвется к нему и тысячи откровений посылает — провально. Душа, подобно хрусталю, на мириады осколков разбита, на исцеление вверяясь объятиям хищника, защищающим от напастей и смерчей.

В груди зверя беспощадное нытье, тяга и самоистязание, желание под кожу любимого залезть и постель себе расстелить, живя в его атомах и любуясь струями крови, текущей по венам. Он в дрему впал, будто в водоворот затянулся, сквозь бурные потоки чувствуя, как его пальцы слабо сжимают другие, до тонких линий родные.

— Тэхён.