ᴅᴏʟᴄᴇ ᴠᴇʟᴇɴᴏ

Рассветные лучи отражаются на прищуренных глазах, по телу холодная дрожь пролетает, на нервах танцуя вальс. Звуки непокорных приливов вливаются в уши, веют ласковым бризом в комнату, но пучину страха рассеять не в силах.

Чонгук боится не за свою жизнь, а честь, когда с нарастающей, как ветви плюща, паникой наблюдает за безмятежным альфой. Его горький на нижних нотах запах омелы — контрастом со свежестью моря, жёлчью поперёк дыхательных систем. От него хочется бежать без оглядки, ноги в кровь сдирая, чтобы не ощущать опасности, ледяной ауры притаившегося хищника.

Омега дергает рукой — ленты натягивают запястья, ноющие из-за долгой связки.

— Кто ты? — в отчаянии повысил голос Чонгук, начав брыкаться всем телом. Он в секундном облегчении прикрыл глаза: одежда на нем.

Альфа слегка повернулся в его сторону, и омега напряг зрение, заметив маску, закрывающую все лицо. Мышцы на его широких плечах натянулись, когда он неспешно поднялся. Влажные на концах волосы были завязаны в мелкий хвост, угольные контуры тату четко выделялись на бронзовой коже.

Сердце забилось пойманной в клетку птицей, Чонгук задыхался в его бешеных пульсах и страхах, что родных и света больше не увидит. Альфа босыми ногами, мучительно медленно подходил к нему, на ходу вытащив складной нож из карманов, но омега не заметил, отвлекшись на режущую глаз маску.

— «Кто он, безвестный? — голос незнакомца глубок и равнодушен, в самые органы проникает вялым звучанием. — На меже заглохшего поля собирает фиалки. — длинные руки альфы с выпирающими венами тянутся к лентам, Чонгук сжимается в дрожи, с вызовом, глушащим боязни, смотрит на него. Маска с вырезами только для глаз, похожих на марианскую впадину, в которую омега невольно затягивается все сильнее, пока альфа нависает над ним, резко разрезав ленты. Омега зажмурился и вскинул ногу наготове ударить, но ее жестко перехватили и шепнули на ухо последние строки безвестного стиха: — Как сильно, должно быть, печаль сердце его омрачила».

Чонгук не разнимает связанных рук и выхватывает у альфы нож, ловким движением резнув его по плечу. Мгновенное замешательство, и омега отталкивает от себя, будто вырвавшись на поверхность после долгого погружения, вдыхает кислород и бежит. Но чужие мощные руки ловят поперёк талии и прижимают к мерно вздымающейся груди. Чонгук затылком ощущает его морозящий нутро взгляд, металл маски, касающийся мочки уха, холодные пальцы, замыкающиеся на шее. Омега вынужден под их напором повернуть голову, глядеть дерзко в орбитные глаза, слушать ледяной голос, растягивающий слова, как смертный приговор:

— Отпускаю тебя сейчас, чтобы ворваться в твою жизнь снова.

Абсурдность и парадокс смешались в единое месиво, дурманя разум. Чонгук сгрёб в охапку его остатки и выпорхнул из разжавшихся объятий, как заключённый уголовник, наконец обретший свободу, выбегая из логова незнакомца. Интерьер дома расплылся, глаза видели только входные массивные двери, открытые навстречу. Омега сбежал вниз по деревянным тонким ступеням, на секунду уловив буйный рокот моря и жженый запах золотого песка.

Он бежал, не разбирая троп, естеством чувствуя, что психопат наблюдал за ним с балкона, опершись на перила и принимая в спину азурные приливы.

Чонгук резко тормознул, в гребанном облегчении и попутно смятении завидев свою ламбо на краю берега. Он долго не думал, оглядываясь в надежде, что за ним не гонятся, и, подбежав к тачке, залез на сидение и с дымком выехал на ещё сонную трассу. Через бесчестные минуты вдали показалась оживлённая полоса, полная цветных машин.

Небо на восходе солнца прекраснее, чем тысячи чудес света: на горизонте переливается лиловым и фиолетом, совсем рядом — нежно-голубое, бальзамом лежащее на душе.

Но раскромсанную на куски душу омеги ничто не спасёт.

В мрачных пещерах она испустит последний вдох, изжив себя в жажде света.

Тэхён отнял у него надежды, растоптал хрупкие цветы лилий и гиацинтов, распустившиеся внутри от ласковых касаний зверя. Любовь оказалась иллюзией, выдуманной наивным воображением омеги, хотевшим приручить хищника, теплом в него запустить себя, под вены залезть так же, как он проник в органы.

Провалился с треском на самое темное дно, в пустоту падал, пока крылья не ободрались об острые выступы. Рубцы на коже обещают не заживать, напоминать о былых увечьях уродливыми шрамами.

Вечность.

Чонгук слишком дерзко сворачивает на повороте, вспомнив, что оставил кардиган у незнакомца. Он хмыкнул себе под нос, под маты и сигналы ехавших сзади тачек проезжая на горевший последними секундами красный.

Их вечность прошла.

***

Ламбо заезжает в особняк Чон, патрулирующая охрана пропускает его, в приветствии склонив головы. Чонгук коротко кивнул им, заблокировал дверцы и кинул ключи в оставленную на сидении сумку, проходя во двор.

Распускающиеся в клумбах бордовые розы источали сладкий аромат, разносимый легким ветром по округе. Шивон нервно расхаживал по стриженому газону и, увидев его, спешно подошёл и сжал в крепких объятиях.

— Где ты был, Чонгук? Мы обзвонили всех, — встревожился альфа, проницательно смотря на уставшего, поражённого, но несломленного сына.

Омега в раздумье прикусил губу и утешительно глянул на него.

— Прости, телефон разрядился, и я не смог сообщить вам: я захотел остаться один на моем месте, на берегу, помнишь, когда захотел уехать? — объяснился ложью Чонгук, улыбаясь, поверх свежих ран сыпля враньем.

Шивон сжал челюсть и привлёк его к своей груди, поверив, но беспокойства и злости не уняв:

— Не выкидывай такие фокусы, иначе останешься под надзором. — предупредил альфа.

Омега кивнул, пообещав робкое:

— Больше не буду, отец.

Альфа поджал губы и поцеловал его в лоб, велев идти в дом.

— Собирайся. Я отвезу вас в университет, пока вас из него не выгнали.

Чонгук неохотно развернулся и поднялся по ступеням и, пока отец не вздумал задать новые вопросы, он юркнул в дом и захлопнул двери.

— Holy fucking shit, где ты шлялся?

Звучный голос Уёна заставил подпрыгнуть от неожиданности и повернуться к возмущённым братьям. Собранный к университету Чимин сидел на диване, буравя его встревоженным, разозленным на самом дне взглядом. Уён стоял над ним, сложа руки на груди и выжидающе глядя на омегу.

Колет нутро совесть, голос ее с корнями вырвать из себя — мучительно больно, невозможно. Чонгук разрывается от урагана чувств: молчать, пока слова не умрут прямо в глотке, со слезами выпустить тоску по зверю, отвернувшемся от него, без крова и защиты, без любви, без смысла оставившего; кричать хочется, метать проклятья, пока связки не надорвутся в угрозе оставить в покое, дать истерии сжечь себя.

Чонгук прикрыл глаза, с глубоким вдохом выдавая засекреченное, в груди притаившееся. Знает, что по ту сторону кровавого берега — родина его, исцеление и второе дыхание, его опора и воскрешающий реквием — его семья.

Ласковые объятия хлеще ножевых, беспокойные глаза с желанием убить того, кто посмел боль и страдания принести в тёплую пристань — ноющими ранами поперёк незаживших.

— Как он, сука, посмел? — в голосе Уёна едкая желчь, в кулаки стекающая злостью.

Венка на шее четко выделяется, когда Чонгук резко перехватывает ринувшегося на разборки брата.

— Ни слова о нем, Уён. — предупредил Чонгук, сверкая ненавистью в бездонных омутах. В тоне омеги — мутный осадок тоски, перекрытый толстым слоем ярости. — Мы умерли друг для друга.

Внутри сдавливает невыносимо: слова как кастеты режут грудную клетку, сучка-судьба упивается хлынувшей из неё кровью — горькими слезами истощённого сердца. Чонгук захлебывается в алом фонтане, флером давно любимого запаха, теперь — до умопомрачения чужим.

Чимин видел, как брат шаток: весь склеенный из разбитых осколков, просвечивающих растерзанную душу. Он на риск остановил его за локоть, заглядывая в потухающие, но все же глубокие глаза:

— Кто тебя забрал? Ты не знаешь его? — задал он самый важный сейчас вопрос, выискивая ответ на точенном из мрамора лице. — Почему Мингю не был рядом?

Чонгук сглотнул вязкий комок страха: дрожь прошла по конечностям при воспоминании о загадочном незнакомце, за километры пахнущим ледяным величием, опасностью. Он отрицательно качнул головой, с надеждой выдыхая:

— Никогда бы не узнать его, Чимин. — выдохнул Чонгук, тише повторив: — Никогда.

Уён нахмуренно понаблюдал вслед уходящему наверх брату, затем обратился к омеге:

— Займёмся этим сами.

Чимин впал в раздумье, с каждой мыслью ужасаясь все больше.

— Кому понадобилось красть его? — начал он, присев на кожаный белый диван и внимательно глядя на омегу, но на деле — в прострации сквозь него, в галактику страшных предположений. — А затем, как ни в чем ни бывало, отпускать?

— Думаешь о том же, о чем и я? — усмехнулся Уён, вперив нечитаемый взгляд в него.

Чимин нервно облизнул губы и зарылся руками в волосы, устало произнося:

— За ним вернутся.

Уён саркастично хмыкнул:

— Мы в дерьме. Снова.

Рыжеволосый отзеркалил его прежнюю ухмылку:

— И не вылезем. — он поднялся с места, набирая в телефоне самый важный в списке номер, чей владелец вместо сердца под ребрами. — Надо поговорить с Юнги. Какого хера вообще творится?

***

Греющие лучи полуденного солнца заливают длинные окна университета, стелются на партах из светлого дерева, переходах, мостках и лестницах. В широком помещении витает смесь разносортных запахов, смешиваясь с духом напряжения и занятости. В узком коридоре с рядом каменных колон, опершись спиной на одну стоят омеги, настороженно поглядывая друг на друга.

Чонгук отрешенно смотрит сквозь распинающихся братьев, но с каждой секундой все яснее вникает в суть, и складка проступает между аккуратными бровями.

— Holy fucking shit, ты понимаешь все западло? — матерится через слово Уён, сверля в нем дыру.

Чонгук поджал губы в медленно, но неотступно наступающем волнении.

— Если это один из врагов Равенсара, он не оставит тебя, Чонгук. — в дикой панике выплюнул Чимин, вплотную подойдя к брату и положив руки ему на плечи. — Прошу тебя, не оставайся никогда один.

— Не смейте рассказывать об этом кому-либо из них, — предупредил Чонгук, хмуро и настойчиво глядя на них. — Я справлюсь сам. Если затронуть механизм снова, он взорвется.

Омега прикрыл глаза: опасность обретала темные очертания — контуры его смерти, занёсшей над головой роковой меч. Страх живой пробирается в вены, лицо незнакомца в маске обещает сниться в кошмарах. Но блядское любопытство рассаживает в нем семена, и они произрастают желанием биться до конца.

Чонгук ненавидит своё упорство, но благодаря ему выживает в бренном мире, отнявшем любовь и крылья.

Прохладные пальцы ощущается на подбородке: Чимин поворачивает его к себе, настойчиво и проницательно смотря в глаза:

— Обещай, что не останешься один.

Чонгук раздраженно сжал губы, как капризный ребенок, которому раздают указания. Тревога во взгляде брата пересилила, и он обманчиво-смиренно кивнул, вырвавшись из родных объятий.

— В какой заднице застрял Мингю? — цокнул Уён, отпрянув от колонны и последовав за уходящими братьями. — Разве их псы не должны были сторожить нас?

Чимин пожал плечами, осторожно посмотрев на усмехнувшегося Чонгука.

— Он в заднице своего хозяина.

Уён прыскает, обняв его за плечо.

Маска стервозности — любимица, впервые сдернутая ради жестокого зверя, в осколки разбившего ее, не оценившего слабости, жертвы. Чонгук ее как искусный мастер заново собрал, в кожу втер так, что теперь с блядским усилием сдёрнешь.

Он привыкнет врать себе, вытравит из мозгов чертово: «без — никак», прекрасной ложью себя по частям разломает. Днём душить себя глянцевой фальшью будет, ночью умирать в слезах, жгутах, стягивающих маленькое сердце, выходящих наружу рыданиями и кошмарами.

Гордая лань поднялась с колен, но нежный зверь давно покинул джунгли.

Она по пустынным валам скитается, в дюнах от непогод прячется, саванны проходит в поисках дразнящего миража и любимого тирана, но в конце дорог — звездная пыль и жженый песок.

— Юнги приехал.

Голос Чимина вытаскивает из водоворота мыслей, давящих на виски. Чонгук в колкой дрожи забился, слабо улыбнувшись на встревоженные взгляды братьев и последовав за ними на выход.

Потухающая надежда — блядское зло, корнями облепляющее кожу, не отпускающее гаснущей золой, заставляющей падать на колени, тоскливо и отчаянно поглядывая в сторону истоптанных хищником дорог.

Пока надежда не испустила последний вдох, человек продолжает верить.

Даже если позади — уродливые руины павшего сердца.

На предсумеречном небе хмурые облака проплывали нестройным рядом, гул оживленных студентов разносился по округе вместе с легким запахом сорванных ветром лепестков сакуры. Парковка спешно пустела, тачки с клубами дыма растворялись в оживленной трассе. Отполированный четко ликан резал глаз, фары горели наготове.

Дверные шарниры приподняты, рядом стоит Юнги, опершись на крышу и беспорядочно сыпя маты на мексиканском.

Его кепка надета козырьком назад, открывая лоб и придавая лицу наглости, от которой, никогда не признается, у Чимина подкашиваются ноги. На альфе свободная футболка и джинсы чёрного цвета.

Он прирученным зверем смотрит на него, и в груди омеги блядское триста, наплыв, цунами чертовых чувств, кружащих его внутренности в бешеном танго. Его самые сильные в мире объятия, пропитанные жаром и ростками любви, походящей на безумие — спасение в череде жестоких дней, кровью и страхом опечатавших душу.

— Mi musa, — горячий шёпот на ушко, Чимин растворяется в его хриплом голосе, оседая в прокуренных нотках. Он жмётся ближе, тонет в объятиях, выдыхая тепло в шею хищника.

Юнги зарылся пятерней в огненные пряди, потянул за них — ради кайфа, вдохнув нежный аромат вербены.

— Смотрю, ты готовился к вечеру со мной? — усмехнулся альфа, пытливо осмотрев кожаный чокер на тонкой шейке, шёлковую блузку и узкие брюки сливового цвета. — Ахуенный, — он растягивает губы в хмельной улыбке, цепляя чокер пальцами и заглядывая в пьянящие глаза бестии, из-за темных теней приобретших кошачий взгляд.

Юнги кроет: жестко, сучно, тесно.

Сзади раздаётся кашель, затем звонкий голосок, кидающий им насмешливое:

— Бдсм практикуйте в спальне.

Чимин пылает, альфа ухмыляется с его порозовевших щек и, проведя по ним большим пальцем, отстраняется.

— Не наглей, малой, — бросил Юнги Уёну, довольно осматривающему его тачку. Уён стервозно улыбнулся, ударив кулаком по протянутой для приветствия ладони альфы, но его руку перехватили, шуточно сжав.

Чимин закатил глаза, безнадёжно качнув головой и присев на капот ликана.

Проходящие мимо студенты в нескрываемом любопытстве осматривали машину и альфу, презрение и восхищение не скрывая при взгляде на омег. Оставшиеся авто с рёвом мотора уезжали, создавая на парковке гул и клубы дыма.

Юнги оглянулся на безучастно стоящего у дверных шарниров Чонгука, обнявшего себя за плечи и отрешённо глядящего в сторону. В твёрдой груди альфы щемит чертовски, когда видит его сломленным, оставленным, разбитым на мириады осколков боли, но все ещё смотрящим мерцающими глазами на вселенную.

— Бэмби, — зовёт его, подходя ближе, под дых получая обиженный, надменный взгляд. Омега давит фальшивую улыбку, что так не идёт мягкому лицу. — Искренней. — усмехнулся он, сжав его холодные пальцы.

Сожаление в глазах Юнги рушит мироздания в груди омеги, взрывается фейерверком злости и желанием никогда больше не видеть. Гордость из каждой щели бьет, словно волны из источников, вынуждая задрать голову и сесть в чёртову тачку, к херам укатиться.

Повисшее напряжение слишком ощутимо, потом Уён привлекает всеобщее внимания, в лоб спрашивая альфу:

— Где этот сукин сын?

Юнги пустил громкий смешок и ошалело глянул на него.

— Hermano выпорет тебя за такое, — ухмыльнулся он, осмотрев омегу и параллельно прижав к себе бестию, нахмуренно смотрящего на Чонгука.

— Твой хуймано уже час не отвечает на звонки, — Уён фыркнул, вертя в руках телефон. — Снова с блядями перетирает?

Чимин недовольно цокнул на него, но брат медленно загорался, подобно восковой свече, готовой сжечь любого, кто прикоснется к пламени.

Ревность цепкими щупальцами обвила его горло, вырываясь наружу шипением, блеском диким в глазах. Его волк не будет смотреть на тощих лисов, Уён обещает себе — не позволит.

Он облизнул губы, решительно взглянув на ухмыляющегося альфу:

— Где он?

Резкий визг шин оглушил, и в следующую секунду макларен, за рулем которого сидел Чонгук, скрылся с парковки. Чимин проводил тачку тревожным взглядом, почувствовав, как ледяные пальцы Юнги переплелись с его пальцами — немое утешение и обещание покоя.

— В ресторане, но, малой, — альфа поджал губы, отойдя от мыслей об уехавшем Чонгуке и посмотрев на Уёна, проникновенно так, в самую душу залезая. — Не заебывай его пустыми истериками, выруби наконец сучку.

Омега задохнулся возмущением, поперёк глотки — злость, но на лице — неизменная ухмылка:

— Нахуй сходи.

Уён разблокировал дверцы феррари, взвизгнув шинами и нагнав дымку на лицо альфы, выехал на шумную трассу, освещенную первыми загоревшимися фонарями.

Юнги прикрыл глаза, поджав губы и в чертовом замешательстве смотря на своего омегу. Чимин усмехнулся вслед братцу, блядскому, безумному собственнику, когда на радаре были родные, когда имя «Хосок» срывалось не с его губ.

— Травите нас, бестия. — наклонился альфа к его лицу, горячим дыханием обжигая щеки, глубоким, тёмным океаном заглядывая в глаза — преданные, наивные, чистые.

— Непокорность цепляет, признай. — хмыкнул Чимин, положив руки на его широкие плечи и снисходительно улыбнувшись: — Безумие заразительно, Юнги. Чувства без доли сумасшествия, войны и боли — чертовски скучно.

Альфа расплывается в ухмылке, подняв его подбородок и надавив на пухлую нижнюю губу — его личный сорт кокаина.

— Моя муза слишком проницательна, — он вжимает омегу в капот ликана, вдохнув усиливающийся аромат вербены у шейки. Другая рука блуждает по талии омеги, бешеными импульсами поступая в кожу, тёплым выдохом сходя с раскрытых губ. — Ебать как это восхищает меня.

Чимин задирает голову, нежно смеясь и качая головой:

— «Я не романтик», — повторяет фразу альфы, обходя тачку и садясь на переднее. Юнги промолчал, заведя мотор и вперив нечитаемый взгляд в дорогу.

В воспоминаниях, будто ожившие фрески, проносятся первые слова, робкие, но до ран искренние, фантомные ощущения тающего под его ладонями тела, тихого голоса, стонущего имя зверя, молящего его вернуться.

Мало. Юнги чертовски мало.

По капиллярам вместо крови течь, воздухом в легких засесть, вечным призраком застрять в голове, слиться плотью и душой — больше, глубже, на грани дикости.

Кожаный салон заполнен коктейлем табачной ветиверы и цветочной вербены, нотки терпкие раскрывающей, как девственный бутон розы под натиском ветра. Он ощущается беспредельно, жестко, невыносимо. Юнги затягивается им, как любимой дозой опасного наркотика, ловит кайф, поворачиваясь к омеге и прихуевая.

Чимин откинулся на спинку кресла, прикрыв ресницы и жадно облизывая пересыхающие губы, елозя задницей по кожаной обвивке и разводя ноги. Одурманенный взгляд хищника скользнул по шелковой ткани, натертой и мокрой в паху. Юнги широко ухмыльнулся: зверь срывался с цепей.

Свернув за ближайший переулок и затормозив в темном тупике, освещенным лишь вечерним небом, он наклонился к омеге, смущая пьяными глазами, раздевающими догола. Чимин правила игры принимает, стреляя в него томным, сучным взглядом.

— Течная пантера, — выдохнул в горящие от стыда и желания губы альфа, которые омега провокационно прикусил, растягивая их, касаясь чужих язычком и шепча:

— Так возьми ее.

Юнги рыкнул и, притянув его к себе за огненные волосы, вгрызся в блядовые губы. Чимин раскрыл рот навстречу, на дно кинув прелюдии и ласки, ведь нутро сгорало, требовало тигра в себе. Он царапал скулы альфы, задевая ноготками короткую щетину и перелезая на его колени.

Ладони Юнги сжали ахуенный зад, трущийся об его член, пока Чимин кусал его за губы, сталкиваясь зубами в пошлом поцелуе. Альфа залез под тонкую рубашку, холодком пальцев пройдясь по впалому животу, ощутив, как член омеги упирался ему в бедро. Он разорвал фиолетовую ткань и, наклонившись к гладкой груди, взял в рот розовый сосок, с удовольствием услышав блаженный вздох бестии.

Чимин терся о его пах плавными круговыми движениями, источая секс каждым изгибом своего тела, трепетом ресниц, дерзким взглядом и влажными покусанными губами. Юнги упивается их малиновым вкусом, стаскивая с него брюки и напоследок шлепая по упругой попке. Омега подставляет шею несдержанным поцелуям, на засосы плюет, когда любимые губы зверя так втягивают кожу, словно запретное лакомство.

Проход колет, он течёт, словно изголодавшаяся по самцу сучка, капризно проезжаясь задом по вставшему члену альфы. Юнги шипит маты, стягивая свои джинсы до колен и, наблюдая за стекающей по бёдрам омеги смазкой, размазал собственную по стволу и одним рывком вошёл в вскрикнувшую бестию.

Альфа душил его нежные, сладкие стоны в своих тягучих, набирая темпа и придерживая его задницу, шлепая половники и тяжело дыша в выгнутую шейку, напрашивающуюся на бордовые засосы.

— Estar jodido, — рыкнул Юнги, насаживая гибкого омегу на свой член, ненасытно вгрызаясь в его дьявольские губы. — Не надейся, что вылезешь из-под меня.

«На неделю — определенно», — понеслось в мыслях обоих, стоном вырвавшись в безумном поцелуе.

— Кто сказал, что я против? — Чимин усмехнулся ему на ухо, прильнув к сильному телу ближе и открыв гребанную галактику в любимых губах.

***

Бесстрастное густо-синее небо висело бременем над печальной землей, потонувшей в грязи, кощунстве и изменах. Шум трассы давил на перепонки, душу тяготил, будто тонны цемента заливали в органы. Чонгук ощущает тяжесть облаков, обрушившихся на него после ухода зверя. Лживые слова, весом вселенной застрявшие в мыслях, пытают, раздирают его на части.

Он вытравить из себя блядские чувства хочет, выблевать их, как аспидный сгусток мазута, скопившийся в глотке. Былые, палящие оголенную кожу касания — режущие похлеще ножевых воспоминания, крови аромат, вдыхаемый, как сладкий яд — забытый рефрен звучной свирели.

Чонгук не замечает, как швы сдираются со свежих ран, как сердце заходится в молебном, истошном вопле, зовёт жестокого монстра, тянет в пустоту хрупкие руки. Гордая лань сломлена дрожью, холодом, сыростью и чернью, во мрак погрузилась, ослепнув в ожидании солнца. Тёплые струи обжигают щеки — душа тихо скорбит, застилая глаза ненавистью и слезами.

Пальцы до предела сжимают руль, лёд колет их подушечки; омега часто вдыхает, запах крови ощущает каждой фиброй: она в вены просочилась, проклятием застыла в воздухе. Голову кружат фантомные аккорды, до сумасшествия любимый, но такой чужой голос долбит в виски, и омега не замечает, как начинает кричать. Надрыв связок, бесчестные удары по рулю и тряска, изученный до родного, но далекий образ преследует видением.

Чонгук дрет глотку и не следит за дорогой, отчаянно вжимая в пол педаль газа, но тачкой уже не управляя.

Через пару метров — чертов светофор, позади и рядом — кучка спешащих машин, сигналящих зигзагом проезжающей ламбо и выплевывающих маты.

Ему горькая влага затмила зрение и разум, низкий баритон заложил уши, пока собственный голос изнемогал в вое. Он до струек крови кусает губы, чтобы физическая боль отрезвила, и с ужасом наблюдает переполошенную трассу, понимая, что несётся на встречку.

Резко тормознув, омега прерывисто задышал, в груди, казалось, отбивало все триста. Он попытался вырулить на другую сторону, но тонированный хендэ перегородил путь. Чонгук недоуменно посмотрел на тачку, затем на вышедшего озлобленного альфу, поманившего его пальцем. Его передернуло от свирепого выражения лица мужчины, решительно подходящего к ламбо.

Громкий визг шин отвлёк на секунду, Чонгук не успел оглянуться на подъехавшую знакомую машину, как альфа уже оказался рядом. Он спешно вышел из ламбо, вздёрнув подбородок, посмотрел на побагровевшего мужчину.

— Что за хер ты творишь на дороге, сучка? — сплюнул альфа, подходя ближе.

Чонгук сглотнул отвращение, но в глазах оно било ключом, раззадоривая мужчину сильнее. Машины резво объезжали их, вставших посреди трассы.

— Сукин сын, как ты его назвал?

Блядовое сердце предательски рвёт рёбра, кислород водопоем поступает в глотку, и трепещущая в страхе лань наконец выдыхает.

Тэхёну животная ярость глушит остатки разума, голос на рык переходит, когда он хватает за воротник ублюдка, посмевшего посмотреть на его омегу, оскорбить, напугать. Чонгук изваянием застывает, с восхищением и ненавистью глядя на до боли родного, но парадоксом чужого зверя.

Зверя, повалившего альфу на землю, беспощадными ударами превращая его в ничто. Мужчина под хищником чертыхается, кричит о пощаде, но Тэхён сбивает свои костяшки в кровавые ошмётки вместе с его лицом.

Ошарашенные люди тормозят и выходят из машин понаблюдать за шоу. Бывший вместе с наставником Вонхо тяжело вздохнул, даже и не думая мешать ему, но приструнил особых смельчаков, снимавших драку на телефоны.

Чонгук задыхается от урагана чувств, настигнувшего его вместе с появлением хищника, которого, вопреки злости и обидам, должен остановить.

— Тэхён, хватит! — кричит он поверх рыков льва, отчаянно вцепившись в его плечи. Он гордость свою к хуям бросает снова, прильнув к его уху и моля: — Посмотри на меня, Тэхён!

Альфа замарал чужой кровью форму, шею и челюсть, алые капли падали с разбитых костяшек на асфальт. Он откинул мокрую челку и, повернувшись, вонзил в омегу дикий, бешеный взгляд, от которого колени безнадежно подкосились.

Омега боязливо отошёл к ламбо, дыша в унисон со зверем, набросившимся на него, как в первый раз, как голодный лев в охоте на лакомую лань.

Чонгук ненавидит себя за блядскую слабость в теле, дрожь в конечностях и податливость, покорность, с которой в лапы зверя отдаётся, жадно целуя в любимые губы. Тэхён вжимает его в капот, сумасшедше обнимая хрупкое тельце в собственнических ладонях, чертовски тосковавших по нему.

Бесчеловечно, страстно, вечность.

Война внутри опаснее, чем кровавые бои кланов, непослушные руки и упрямый, гордый голос, долбящий в виски единственное: «оттолкни».

Чонгук не в силах сопротивляться утраченному теплу, оторваться от диких губ, разрывающих его душу и нежную кожу к херам. Потому давит на затылок альфы, прижимаясь ближе и вдыхая хмелящие нотки его аромата, тошнотой подступающие к глотке, но до одури родные.

Когда губы льва напористее и глубже проникают в его горячий рот, чертова гордость фениксом возрождается из пепла. Чонгук кладёт ладони на мужественную грудь и с резью в сердце отталкивает, уязвлённой ланью, мириадами непрощающих звёзд смотря на него.

Тэхён ощущает на языке клубничное послевкусие, засевшее в легких, желваками играет, каменным валуном разбиваясь о скулы омеги, оседая на дно ночных глаз, полных упрёка и горести.

Знать, что он причина ненависти, оскверняющих их красоту, знать, что он причина кристальных слез, трогающих его чистые щёки — поверх выдрессированной жестокости хищника, рвущего прутья клетки, разделяющие его с тем, кто под рёбрами бьется.

Его руки в гнетущей слабости тянутся к самому дорогому, что защищать должен был, обнимают снова, шепчут тысячи извинений и обещаний не оставлять.

В мыслях.

В блядских секундах молчания, гремящем бое взглядов, острых и поломанных, как бравые мечи.

— Тэхён, нам пора.

Чонгук изваянием остаётся, вечностью отмеряет взор его глаз, кожу вспарывающий в тех местах, где былые увечья ещё не зализаны.

Тэхён не заметил своих сжатых кулаков, раздраженно оглянувшись на звавшего его Вонхо. Проблемы и перепалки кланов, его чертовы обязанности и клятвы, которыми поступиться сейчас не может и задушить мраморного ангела напротив в ядовитых объятиях.

Далекие уличные фонари начинали загораться, пока безвестные прозрачные облака проплывали над их головами, пропуская через себя грязь и шум трассы.

Альфа коротко кивнул своему альмиранте, последний раз, с гребанным шлейфом тоски и тяги взглянув на Чонгука и развернувшись.

Омега, не моргая, с водопадом из трещин и слез, хлыщущим из костей, смотрит ему вслед: широкая спина обтянута темной военной формой, с кожаного пояса свисают цепи, в прибитых карманах блестит рукоятка ножа. Чонгук глотает тревожный комок за него, чертовы мысли о том, что хищник на войну идёт, съедают заживо, сыро.

Он разворачивается, окутанный сзади дымом и ревом уезжающего йеско, залезает в ламбо и дает газ.

Чонгук прикрыл глаза, поглощённый воспоминаниями, чувствовал жар его тела, палящий огонь губ, зажжённый на его собственных, стихийное бедствие внутри от его близости, молящие его остаться немые вопли. Он опускает окно и возводит влажный, раскромсанный на миллионы осколков взор на сумеречные небеса, мантрой шепча им: «сберегите».

***

Неоновая вывеска «Palermo» горит всеми оттенками бордо, у застекленных окон ресторана оживленно паркуются люксовые тачки. Внутри — сплошной красный, широкие диваны, обвитые алым бархатом со светло-дубовыми столиками, забитыми восточными блюдами и длинными бокалами вина. На небольшой сцене с безмолвной тоской играет живая музыка: печальные ноты саксофона давят на уши, но подгоняют атмосферу.

С потолка свисают внушительные багровые лампы с тонкими узорами цветов, на вделанных в карминно-красные обои полках стоят каменные статуи птиц, в вазах, наклонив над столиками стебли и источая мирный аромат, красуются амарантовые хризантемы.

За одним из столиков сидит компания, разряженная звучным смехом и кокетством двух омег. Хосок ухмыляется на очередную попытку флирта, поглаживая пальцем выемку стакана с виски и параллельно глядя на время на наручных часах. Его бурая рубашка с закатанными рукавами расстегнута до груди и заправлена в свободные тёмные брюки.

Шону сидит по его правую сторону, проверяя пункты в договоре, которые наставник должен подписать. Хосок в душе не ебет, как эти блядоватые омеги справлялись с руководством ресторана, но от выгодной сделки не отказывается, временами усмехаясь и буравящим взглядом посматривая на обоих. Он наблюдает и вникает, как их разносит от одного его вида: проницательных глаз, растянутых хищнически губ и низкого голоса.

— Господин Чон, вы согласны подписать контракт? — омега с выбеленными волосами посматривает игриво, прикусив губу, продолжив: — Обещаю, не пожалеете.

Хосок поднял бровь, перестав барабанить пальцами по столу и пытливо взглянув на бесстыдного блондина, в тоне которого — чистое блядство. Он прикидывает, за сколько секунд тот раздвинет ноги, умоляя трахнуть.

Альфа качнул головой и наклонился к нему, не разрывая пронзающего взгляда, вспарывающего омеге кожу.

— Вот сейчас я подумываю о том, чтобы переделать ресторанчик под бордель. — насмешливый голос жестко резанул по самолюбию.

Блондин скривил накрашенные губы, сучно задрав подбородок и передав ему файл с копиями.

Хосок довольно расселся на стуле, пригубив сладкого вина и мимолетно ощутив убийственный, никотином осевший внутри запах ладана. За дальними столиками послышались шёпоты и вдохи, заставившие обернуться и застыть со сжатым в руках бокалом. Альфа не заметил, как побелели сбитые костяшки, как кадык дернулся от сотен чертей, рвущих его нервные окончания к херам.

Входные двери с грохотом распахнулись, создав лёгкий ветерок, смешавший десятки запахов в густой коктейль, на вершине которого — любимый, до одури раскрытый аромат. Уён цепко осмотрел помещение, пережёвывая жвачку и, развязно виляя бёдрами в коротких чёрных шортах, зашагал вглубь. Как звери в гоне альфы проводили голодными глазами его, американскую стерву в алом топе из атласного шелка, сияющего мягким блеском. На талии плотный пояс красных сетчатых чулок, шея обёрнута кожаным чокером с шипами, как и массивные ботинки.

Хосок рычит под нос, бокал в сжатом кулаке трескается, но ему по хуй, когда его омегу трахают глазами шакалы. Он поджал губы, волка в груди усмирить и маску на лицо натягивать не в силах.

Его нервы окончены на имени «Уён».

Уён находит своего альфу в компании белобрысых парней, пума под рёбрами клацает клыками, рвётся вырвать им крашенные пряди.

Он ладони в крови скорее замарает, чем любимого зверя отдаст другим. Ревнивый голос в сознании заглушить невозможно, он по крупицам жжёт, требует бороться и кричать, заявить права на своё.

Santino Le Saint — Cigarettes&Alcohol

Потому он растягивает на лице маску стервы, фальшиво улыбаясь презрительно смотрящим на него омегам и нагло усаживаясь на их стол, округлой задницей к ним. Уён уязвлённой, гордой жертвой заглядывает в родные, цвета самого тёмного вина глаза, ставя ногу на его колено и надменно усмехаясь:

— Какая прелестная встреча, — он закусил пухлую губу, утопая во взгляде хищника, как в кишащем водовороте. — Почти великолепная, если отсечь этих «money сосалок», — не церемонился он, оглянувшись на ошалелых омег и сплюнув жвачку, затем вновь повернувшись к альфе.

Хосок смотрел так, словно задушит собственными руками, но сначала выдерет, как последнюю суку. Уён ухмыляется, ведь нравится нарываться, заводить его, злить, видеть надутые венки и сжатые кулаки.

Потому что из-за него.

Потому что Чон Хосок каждым нервом принадлежит только ему.

— Уён, слезь, — процедил сквозь зубы альфы и предупреждающе глянул на него. Омега облизнул губы, томно шепнув:

— Повинуюсь.

Хосок прикрыл глаза и поиграл желваками, когда обманчиво-кроткая стерва перелезла на его колени, выгнув спину и обняв его за плечи. Посетители с вытаращенными глазами смотрят на сцену, ярко горящую всеми оттенками красного. Шону сидит с каменным лицом, привыкший к выходкам четы Чон, смотря сквозь двух блондинов, кусающих локти в зависти и возмущении.

— Mala perra, — рявкнул альфа, жгучим взглядом проходясь по манящим ключицам и несдержанно сжимая его бёдра. — Остановись.

Омега лукаво усмехается, приподнимает их и крутит задом, в секунду растратив догорающий пепел стыда. Терпкий бергамот кружит голову, вынося с прощальным реквием остатки разума.

Уён приближается к его лицу, в вены запускает безумный взгляд, дикостью заражаясь, касается губами мочки уха:

— Заставь.

Хосок на миг посмотрел поверх него и, толкнув язык за щеку, кинул Шону короткое «подпиши» и резво поднялся, ловко переложив дёрнувшегося омегу на своё плечо. Тот особо не сопротивляется, блондинам и шокированным зевакам факом отвечая.

Альфа наперекор душащей злости думает о том, какие границы прочертила в нем стерва, стерев прежние.

Ради него оголённым душой стал, укрощать его по бесконечному кругу — клятва, нерушимый обет небесам.

Уён пожар разжигать не устаёт: дразнит, выпячивая задницу, выдыхая, когда получает грубый шлёпок. Хосок затаскивает его уже в свой кабинет и опускает на пол. Омега дерзко смотрит в ярые глаза, но колени предательски трогает дрожь, когда его хватают за шею и припечатывают к стенке. Волк запредельно близко, рвано дышит в его приоткрытые губы, опаляя горячим дыханием.

— Какого хера ты вытворяешь? — рычит, вжимаясь в него всем телом. Уён закатил глаза от сумасшествия, цунами накрывающего обоих.

— Это ты какого хуя творишь? — за словом обратно не лезет омега, укоризненно глядя на него, жёсткой хваткой сжимающего нежную кожу.

Дьяволы знают, как одурительно пахнет его стерва, и касаться его — бездумно прыгать с обрыва, прямиком в попасть.

— Понравилось водиться со шмалью? — выдал Уён, обиженным взглядом спустив его в бездну.

Хосок ослабил хватку, проницательно осмотрев его и ухмыльнувшись:

— Ревнивая, избалованная стерва, не привыкшая делиться своим. — он помедлил, проведя пальцем по его скуле. Уён высокомерно задрал подбородок, глядя на него из-под ресниц. Каждый звук отдавался в его груди эхом обнаженной правды. — Неужели я не доживу до тех дней, когда ты поймёшь?

Его громкие, бьющие по выдержке истерики, начали грызть глотку.

Но Хосок до последней капли крови будет целовать любимые губы, шепчущие ему проклятия.

Потому что парадоксально затянуло, из вулкана кипучих чувств спастись не может — не хочет.

— Пойму что? — острожно спросил Уён, боясь потерять, разрушить выстроенное, шаткое к херам.

Альфа хмыкнул, подцепив его чокер и тяжело заглянув в глаза:

— Ты перекрыл собой каждый мой атом, — он выдохнул, — Так какого хуя думаешь, что я способен хотеть других?

Вкусить откровение не дают беспощадные губы, затягивающие в страстный поцелуй. Уён в объятиях зверя плавится, падает, как пала когда-то Римская империя, но сильные руки спасают от превращения в руины. Альфа настойчиво врывается в его рот, играется с языком и небом, за талию притянув к себе, ведёт к рабочему столу. Дерево упирается в бёдра, омега зарывается в его волосы, оттягивая их и кусая за нижнюю губу, царапая ноготками кадык и скулы.

Хосок с пошлым призвуком оторвался, жадным и тёмным до припадка взглядом впившись в него. Он отошёл и уселся за директорское кожаное кресло, расставив широко ноги и исподлобья посмотрев на переводящего дыхание омегу.

— Ляг ко мне на колени.

Низкий голос заставляет Уёна подчиняться, кротко выдохнуть:

— Daddy решил наказать?

Альфа молча усмехается, выжидающе откинув голову на спинку кресла. Омега не признается, как нещадно колотит нутро, как дрожь забирается в вены, когда он послушно исполняет приказ. Хосок с хищным оскалом оглаживает выгнутую поясницу, застывает на накаченной заднице и стягивает его шорты. Под ними ожидаемо нет белья, но красные чулки чертовски сексуально смотрятся на жемчужной коже.

Уён до боли закусил губу, застонав от первого шлепка и ахнув, когда грубые ладони сжали его половинки так, что останутся синяки. Он ощутил дыхание альфы затылком, хватку на волосах и хриплый шёпот:

— Только посмей ещё раз вырядиться на людях, как блядь, — он рыкнул, прикусив мягкую мочку уха омеги. — Затрахаю и запру.

В сознании предательски мутнеет, гравитация потеряна, а властные касания и голос сносят крышу. Уён контроль над собой и телом потерял давно, отдавшись в лапы голодного зверя. Хосок разогревал его попу серией жёстких шлепков, не пропуская ни миллиметра розовеющей кожи. Омега поёрзал на его коленях, чувствуя животом напряжённый ствол и сладко усмехаясь.

С последним ударом альфа разложил его на столе, спиной к себе, потираясь вставшим членом об истекающую смазкой дырочку. Уён рвано дышал, нагнутый и распластанный, не знающий, за что схватиться. Хосок надавил на его поясницу, мучительно медленно расстегивая свой ремень и разрывая тонкую сетку.

— Прошу, daddy, — захныкал омега, царапая поверхность стола. Альфа с ухмылкой вцепился в его волосы, приподнимая голову и грубо входя в раскрытую дырку. Уён протяжно застонал, задохнувшись в накрывшем экстази и слезах, срывая связки от череды быстрых, животных толчков.

«Доигрался», — огненно-красным набатом звучит в голове, ощущает себя провинившейся сучкой, но мысли разом рассеиваются, когда по нежной коже ягодиц проходится холодный ремень.

Уён вскрикнул от ядерной смеси боли и возбуждения, ахуенности наказания и собственной порочности.

Хосок клятву себе дал: руку на отсечение даст, но вреда никогда не причинит.

Потому удары рассчитанные, терпимые, чтобы выбить из омеги всю дурь, но не довести его. Он откинул голову, выпустив глубокий стон от узости и влажности внутри его мальчика.

— Кажется, быть трахнутым на кровати мне не светит, — со сладостным стоном произнёс Уён, насаживаясь на его член и пытаясь тронуть себя.

— И до неё доберёмся. — довольная ухмылка застывает на губах альфы вместе с очередным толчком и касанием краснеющей кожи, ведь знает: впереди целая ночь.

***

Teriyaki Boyz(Twin Remix) — Tokyo drift

Луна прокатилась над серым городом, потонувшим в грязи и боях. В одном из депо, расположенных на границе с Китаем, патрулировали самураи, вглядываясь в глухую ночь. К заполненной лексусами и маздами парковке подъехал мерс, с ревом тормознув. Двое лысых альф с винтовками подошли к ним, но вышедший из здания Рави окликнул их:

— Ружья вниз, бронелобые, — альфа нахально ухмылялся, осматривая прибывших. — Голубая кровь на районе.

— Херово принимаете гостей. — Джэхён ответно усмехнулся, добровольно сдавая свой пистолет.

— Ваше Величество, — Рави с издёвкой склонился, указывая на вход. Самураи прыснули, но заткнулись под его неодобрительным взглядом.

Джэхён поджал губы, на ходу кидая Джонни, идущему рядом: «придурки».

В широком помещении приглушенно горят лампы, на потолках натянуты тросы, на бетонных складах припасы оружия. В гаражах полируют тойоты глав, запах пойла, смешанный с химическими растворами и тяжёлыми запахами снующих по периметру альф, тошнотой подступает к горлу.

— Комбамва, комбамва, — с оскалом шел навстречу Лэй, его расстегнутая рубашка болталась на поджаром теле.

Джэхён отзеркалил его фальшь, продолжая идти.

— Вынюхал? — спросил генерал, пытливо рассматривая его.

— Отчеты я даю главе, а не его церберам. — отчеканил Джэхён. Лэй выплюнул:

— Базара нет — не дёргай якудзу. Не то и без хари можно остаться.

Альфа сглотнул желчь, рвущуюся наружу, и зашёл в кабинет главы.

Терпкий запах алкоголя ударил в нос; за квадратным столом сидел Кай, раскачиваясь на железном стуле и пригубляя сётю. Перед ним лежали кастеты и нунчаки, лезвие и цепи которых протирал Мино. Начищенные до блеска катаны висели на стене, резанув глаз.

Глава с ухмылкой сделал глоток, взглядом одним источая опасность, дикость, первобытное сумасшествие.

— Обрадуй меня, аристократ. — Кай прибивал к месту и заставлял каждую жилу непроизвольно дрожать, надменный тон, сквозящий чертовой угрозой, обещал кровавые расправы.

На дне его единственного зрачка — скорая погибель, знакомство с водами Исикари.

Джэхён намотал волю на кулак, вспоминая ради чего, кого полез в логово зверей. Он подошёл и положил на стол флешку.

— Здесь все точки отправок, легавые не раз пытались запалить их. — объяснил он. Кай с довольным видом повертел флешку в руках, передав ее Мино:

— Прошарь. — он проследил за тем, как блондин уселся за компьютер, и продолжил: — Дело Тэхёна подпортить — тоже рывок, но куда больше меня интересует наркокартель. — Альфа с ухмылкой уставился на Джэхёна. — Этот кусотарэ с клоунскими замашками банкует чистый порошок, мне нужен его товар. А затем я расхуячу его бизнес.

— И его самого в придачу? — хмыкнул Джэхён, получив хищную улыбку.

Лэй подозрительными глазами бегал от его лица к лицу главы, сдерживая бушующих чертей и наматывая на кулак цепь нунчак. Джонни отзеркаливал его взгляд, настороженно посматривая то на друга, то на якудза.

Входные двери резко заскрежетали, душащий запах омелы глубоко проник в легкие. Высокий мужчина с завязанным низким хвостиком, крепким телом в черной рубашке и классических брюках вальяжно прошёл к стулу. Он развалился, перекатив между губ косяк и похуистично осмотрев альф.

Мино вскочил и вместе с Лэем поприветствовал его, затем сел на место. Кай барабанил по столу кастетом, проницательно разглядывая его с въевшейся в область рта ухмылкой.

— Это наши добрые друзья, о которых я рассказывал. — представил гостей альфа, но мужчина не глянул в их сторону. — Ай-яй-яй, — качнул он головой и поднялся, с силой сжав плечо дёрнувшегося Джэхёна. Он расширенным зрачком внутрь лез, потроша внутренности. — Хорошая работа. Свободен пока.

Лэй встрепенулся сразу же, готовый выпроводить их к херам.

Джэхён кивнул, бросив сомнительный взгляд на странного незнакомца и развернувшись. Перед тем, как дверь за ними захлопнулась, он напряг слух и различил насмешливое: «Втерелся к сучке Тэхёна?»

Альфа взывает к небесам, терпения просит, чтобы не обрушить на головы дикарей обломки этой гребанной пещеры. Он тяжёло вдохнул, тёмным взглядом стрельнув в подталкивающего к выходу Лэя, скалящегося, как верный шакал.

Он протяжно втягивает не отравленный японцами запах, находясь в салоне своего мерса и спешно выруливая на трассу. Альфа прикрыл глаза, давя на газ и шипя маты.

— Сука, Джэхён, от этих головорезов нечистью несёт, какого хера мы связались с ними? — причитает Джонни, не моргая следя за дорогой.

— Гандон сраный, он назвал Чонгука «сучкой» этого хуя, — его кроет от ненависти, отвращения, желания вытащить непорочного омегу из дерьма. — Слышал, блять? Подослал к нему того двинутого, ебать, у него на лбу высечено «псих».

Джонни поджимает губы, в сотый раз пытаясь переубедить друга:

— Ты не вдупляешь, в какую дыру тебя затягивает. Из-за него. — он помедлил, из последней информации делая выводы: — Из-за того, кто огонь между кланами распаляет. Тебя сожжет нахуй самым первым.

Джэхён упрямо набирает скорость, пропуская мимо ушей его слова, думая только о чистых глазах, тонущих в черни лживого мира. Он рыцарем себя возомнил, долгом вечным себе поставив: спасти, оставить себе, защищать до последнего кровавого вдоха.

— Куда ты? — устало спросил Джонни, поняв, что друг смачно наплевал на его тревоги.

— В особняк Чон.

— Блядь, — альфа откинулся на спинку кресла. — Какого хуя ты думаешь, что он не пошлёт тебя и станет слушать?

Джэхён уничтожающе посмотрел на него и рявкнул:

— Заставлю. Иначе якудза сломают его, пока сукин мексикос крушит город.

***

Шелест пальм пропускает свежие порывы ветра и тёплые лучи солнца, обагрившего лилово-голубой небосвод. По округе расставлена охрана в чёрных деловых костюмах, вкупе с закрытыми воротами создавая ощущение заточения, безысходности, удушья.

Чонгук задыхается в клетке родного дома, потерявшего краски, утратившего счастливый смех, стенами и рыданиями давящего на сердце. Кровать стала его могилой, на которой существование своё несёт бременем. Не по ноше, не по рубцам от вырванных крыльев, ночами кровоточащих и вылезающих наружу слезами.

Безумие — заразительно, привлекательно, желанно, когда центр галактик — он, касается нежно, низким тембром исцеляя раны, нанесённые самим же, горячими губами возвещая рассвет. Безумие — больно, нечеловечно, губительно, когда он — в венах, разрушает эхом грубых слов, режет по шрамам, упиваясь кровью и мольбами остаться.

Он прижал трясущиеся пальцы к губам, уничтожающим воспоминаем помнящих его вкус, заткнул уши, прокручивающие на бесконечной пластинке его чужой голос.

— Чонгук!

Омега часто задышал, отогнав фантомы и вскочив с кровати. Уён осторожно заглянул в спальню, отчаянно осмотрев брата и сказав:

— Там болван Джэхён пришёл. Хочет с тобой поговорить.

Нервные клетки будто оголились при упоминании альфы, не понимающего отказов, в глазах злость застыла.

— Какого черта? — шепнул Чонгук, пулей полетев вниз.

Уён побежал за ним, привычно-стервозным тоном крича вслед:

— Он с отцом разговаривает, не вздумай пока отрывать ему яйца!

Чонгук невидяще из-за ненависти чуть не спотыкается. На белом кожаном диване сидит Шивон, добродушно разговаривая с пришедшими альфами, пока Тэмин наливает им чай в фарфоровые чашки.

— Сожалею, что приём закончился так плачевно, — говорит Шивон, обнадеживающе улыбаясь.

Джэхён благодарно кивает, повернувшись на сладкий аромат клубники, морфием прокрадывающийся в сознание. Он внимательно осматривает омегу с пят до головы: тонкие ноги в домашних белых штанах, хрупкое тело, закутанное в махровый сиреневый свитер, наказанием свисающий с оголенного плеча.

Чонгуку хочется выцарапать ему глаза за наглость, но вынужден терпеть и притворяться радушным.

Отец окликает его, представляя гостей:

— Помнишь Чон Джэхёна, сына мэра?

Чонгук натянуто улыбнулся, стрельнув в него высокомерным взглядом и кивнув. Уён стоит на лестнице, опершись на перила и с предвкушением наблюдая за сценкой. Джонни с кресла посматривает на него, непроизвольно опуская глаза на стройные ноги в пудровом комбинезоне. Стоящий у выхода Чанбин, сцепив руки в замок, следит за прихуевшим альфой, давя в себе напряжение.

— Чонгук, — как джентльмен протянул ладонь Джэхён, собираясь поцеловать руку омеги, но тот не двинулся с места, нахмуренно осматривая его. Альфа сжал губы и пальцы, обернувшись к Шивону:

— Господин Чон, если не возражаете, мы поговорим в саду.

Уён тихо присвистнул, переглянувшись с возмущённым телохранителем. Шивон сначала удивился, но затем дал согласие, приобняв сына. Чонгук проглотил проклятия, быстро зашагав к выходу. Чанбин открыл для них дверь, предупреждающе посмотрев на альфу, затем на его друга, последовавшего за ними.

Джэхён прошёл за омегой в сад, Джонни остался во дворе, осматривая особняк и прикуривая. Уён проскочил мимо родителя, собираясь на шоу, как Чанбин резко схватил за локоть на входной лестнице.

— Это что за долбаебы? — шикнул он, кивнув на курящего альфу. Уён с усмешкой посмотрел на него и выдал:

— Бесстрашные.

Чанбин констатировал факты:

— Поправка: ахуевшие будущие трупы.

В деревянной беседке, любовно облепленной шоколадными лианами и гроздьями поспевающего винограда, на маленьком столе лежали в миске фрукты и графин с холодной водой. Чонгук ощутил мягкое дуновение ветра, смешавшее мысли. Он тормознул, вдохнул аромат сада и повернулся к альфе. Восхищение, чертово влечение и желание защищать сплелись в красивых глазах, тронувших бы чью-то, но не его душу.

Не его душу, раскромсанную на куски жестоким зверем и съеденным им самим же.

— Говори, что хотел, и исчезни. — холодно вымолвил Чонгук, обняв себя за плечи и застыв на волшебном цветении лепестков сакуры, разносимых ветром.

Джэхён поджал губы, вмиг растратив настрой, нежностью к нему заполненный настолько, что мог только смотреть, сдерживая себя от касаний. Чистая кожа омеги, его пухлые детские щеки и искусанные бордовые губы манили, пытали его каждую секунду близости с ним.

— Говори и уходи. — с нажимом повторил Чонгук, повернувшись к нему спиной, чтобы протяжно вдохнуть: истерия медленно тянула щупальца к глотке.

— Чонгук, прошу, прими мои слова всерьёз, — начал он, переводя дыхание. — Ты не должен быть втянутым в войну этих психов, позволь мне помочь тебе, спасти тебя. — тон его умоляющий, но не трогает, злость в нутре разжигает сильнее.

Омега, не оборачиваясь, язвительно бросает через плечо:

— Я справлюсь сам.

Джэхён играет желваками, сам закипая от его дерзости и непоколебимости. Не сейчас. Не сейчас, когда жизнь его висит на грани. Он повторяет свои мысли, добавляя грубее:

— Ты знаешь, что вытворяют эти шакалы? Они подослали сумасшедшего пидора, который должен...

— Заткнись, — шипит Чонгук, не контролируя тряску пальцев, губ, колен. — Не лезь в мою жизнь и в мои проблемы. Не лезь, блять. — он повысил дрожащий голос, дыша глубоко и часто.

Альфа сдвинул брови, беспокойно наблюдая за состоянием омеги и приближаясь. Чонгук качал головой, выставив ладонь вперёд и отходя. Он вновь задыхался, в виски долбили звуки выстрелов, бархатный баритон, шепчущий ему «mi fresa», крошащий в пыль взгляд, полный ледяных осколков перед глазами, его въевшийся в кожу образ, его имя, ради которого сердце проламывает грудную клетку.

Он не замечает, как срывается на крик, зажимая уши ладонями, с воплем отвешивая подбежавшему Джэхёну слабый удар в челюсть. От неожиданности тот отшатнулся, но затем зажал вырывающегося омегу в объятиях, получая маленькими кулаками по лицу и груди.

— Не прикасайся ко мне! — к горлу рвота фонтаном подступает, когда чужие руки трогают его, прижимают к себе.

Неверно, незаконно, отвратно.

Чонгук наступает на его ноги своими кедами, глотает воздух и бьет, куда попадёт, не слушая его просьбы успокоиться и довериться. Омега стиснул зубы и заехал коленом в его пах, с силой так, наконец освобождаясь. Джэхён рыкнул и свалился на землю, держась за ушибленное место, но вскоре поднимаясь снова.

Уён прибежал на шум с Джонни на хвосте, застыв смотря на то, как его брат бился с альфой, тянущегося к нему снова. Джонни ринулся разнимать их, но омега встал перед ним, погрозив пальчиком:

— Не-а, — с ухмылочкой глянул на него. — Стой на месте.

— Твой брат боль-.. — он запнулся при вскинутой брови Уёна. — Ненормальный.

Омега обернулся к брату, который стоял напротив Джэхёна, освобождённый и мечущий в него криками, затем подошёл к альфе ближе, чернеющим взглядом бегая по его растерянному лицу.

— Скажи это своему ебанутому другу и держи его подальше от Чонгука, если хуи дороги. — растянул по слогам Уён, проницательно осмотрев его и заметив идущего к ним телохранителя.

— Какого хера? — рыкнул Чанбин, на ходу оттащив от омеги Джонни и повалив его смачным ударом в живот.

Следующим был Джэхён, схваченный за шкирку и получивший жёстким кулаком по носу. Джонни побежал к другу, оттянув Чанбина за плечо, но затем упав от его удара с разворота.

Уён прижал к себе успокоившегося, но до чертов злого брата, впервые не сочувствующего избитым, гладя его по растрёпанным волосам.

— Я знал, что ты замочишь его, — весело шепнул он, вызвав раздражённое клацание зубов Чонгука.

Чанбин поднял Джэхёна за воротник пиджака, прижавшись к его лбу и цедя сквозь зубы:

— Убирайтесь нахуй отсюда, и чтобы больше не появлялись у ворот особняка.

Джэхён положил руки поверх его, пытаясь вырваться и свирепо шипя:

— На кого напал, щенок? Ты, блядь, понимаешь, во что влип?

Телохранитель коротко смеётся, выплюнув:

— В рот я ебал весь твой род.

Чанбин отшвырнул его, кивнув на надвигающихся бойцов:

— Съебитесь, иначе папаши не узнают своих отпрысков.

Джэхён оглянулся на армаду, матернувшись и с горящими от ярости глазами пригрозив альфе:

— Ты – ебанный труп.

Телохранитель с ухмылкой проводил их, велев бойцам идти за ними, затем повернулся к омегам, усевшимся в беседке. Чонгук сидел на деревянной скамье, поджав коленки к груди и обняв их руками. Он прикрыл глаза, пытаясь унять бурю, цунами, перевороты галактик в душе. Уён был с ним , перебирая между пальцами его мягкие волосы, немо говоря, что рядом и никогда не оставит.

Чанбин облизнулся, исподлобья глянув на Уёна и окликнув его:

— Не смей больше подходить так близко к падали.

***

Панорамные окна вбирают в себя яркие огни ночного Сеула, ложась бликами на дорогую мебель пентхауса. С кухни в широкую гостиную доносится запах тёплой еды, уютом полны настольные лампы, длинные полки с книгами, склад с выдержанным алкоголем, его ванная, спальня, и каждый гребанный уголок. Потому что в объятиях стройное, хрупкое тело, в ушах звонкий смех, на губах — глупая улыбка, в груди зверя — чертово необъятное счастье.

— Выпусти, не то спалю твой пентхаус, — Джин поджимает плечо к ушку, мешая альфе целовать чувствительную шею. Он стоит у плиты, дожаривая острое мясо, но чужие ладони на талии и боках нечестно отвлекают.

Намджун не знает слова «стоп», подбородком опуская его плечо и сминая мягкую кожу, неспешно переходя к щекам. Омега ничтожно сдаётся в сладкий плен его губ, откинув голову и прикрыв глаза.

— Похуй. — наплевал альфа, развернув его к себе и жадно впившись в коралловые губы. Джин привстал на цыпочки, держась за его громадные плечи, как за прутья над обрывом. — Долго мне уламывать тебя переехать сюда? — нетерпеливо спросил он, выключив источающее вкусный запах мясо и усадив омегу на столешницу. Шёлк его персикового халата с журавлями приятно ощущался под ладонями, задирающими ткань до белых бёдер.

Джин глубоко поцеловал любимые губы и оторвался, с сожалением, сомнением смотря в его вспарывающие кожу глаза.

— Ты ведь знаешь... — он прикусил язык и продолжил, — Пока война не закончилась, я не могу оставить семью.

— Дело ведь не только в этом, — с горечью усмехается Намджун, застыв нечитаемым взглядом на его лезвенных ключицах. — Мы не можем построить собственную семью, пока город трясётся от пушек. Из руин жизнь не появится.

Джину поперёк сердца его сломленный голос, погасающие с каждым днём надежды на покой. Он обхватывает его лицо нежными ладонями, исцелением проходясь по свежим ножевым. В его чистых глазах цвета сепии альфа купается, как в океане утешения, вдыхая аромат нейроли снотворным, слабительным.

— Счастье, данное без борьбы, никогда не будет цениться, Намджун. — в органы проникает мелодичный тон. — Лишь кровью, пóтом и слезами достигнутое — твоё.

Аллигатор внутри почтенно склоняется, ведь по бесконечному кругу его белоснежный лебедь мудр, робким шёпотом вселяет в него силы галактик.

— В тысячной раз я благодарю небеса за тебя, высочество. — пробасил альфа, прижав его к своей тёплой, бьющейся с его именем груди.

Джин ласково провёл пальцем по его губам, приблизившись и жарко поцеловав. Намджун сорвался, голодно сминая пухлые губы и блуждая руками по точенному, навсегда его телу. Он сжал бёдра омеги, заставив выдохнуть и прижаться ближе, в кожу влезть, оттянуть пепельные волосы и проникнуть в горячий рот влажным язычком. Альфа огладил его поясницу через шёлковую ткань, приподняв ее и спускаясь к заднице, сжимая упругие половинки и параллельно развязывая пояс.

— Desmadre, — процедил сквозь зубы Намджун, оторвавшись от желанных губ и ответив на звонок. — Corijo tu, Юнги, если звонишь не потому, что подыхаешь. — он злобно матерился, получив вбок от смеющегося Джина, спрыгнувшего со столешницы.

Альфа раздосадовано прикрыл глаза, не в силах смотреть на модельную походку.

Юнги на том проводе втирает про крыс и палево товара, про спятившего Тэхёна, разделывающегося с японцами, как с тушками мяса. Намджун нахмурился, ответив, что скоро будет, и сбросил звонок. Он накинул кожанку, прошёл в кабинет и достал из тумбы пистолет, на ходу заряжая его.

Джин скрестил руки на груди, беспокойно наблюдая за ним и провожая до выхода.

— Намджун, — позвал он, отчаянно смотря в глаза и прижимаясь к мужественной груди. — Прошу, будь осторожен.

Альфа улыбнулся, показывая любимые ямочки и целуя в податливые губы.

— Тэгун снаружи, бойцы на входе. Не бойся, высочество. — пробасил он, сжав ручку двери. Джин положил ладонь на его рукав, качая головой.

— Ты ведь знаешь: я боюсь за тебя. — омега переплел на миг пальцы, тревожным взглядом проткнув сердце. — Обещай, что вернёшься.

— Если только будешь ждать. — произнёс он, на прощание впившись в раскрытые губы чувственно, глубоко, тоскливо.

Человек может возвращаться вечно, если только знает, что его ждут.

***

От железных ободранных стен скотобойни несёт засохшей кровью, свежей на бетонном полу. Намджун хлопает ставнями, привычно осмотрев валяющихся под ногами Тэхёна самураев, затем безучастного Юнги, яростно перетирающего с кем-то по телефону.

Альфа проходит к нему, садясь на стульчик и закидывая ногу на ногу. Брат предлагает ему покурить и чикает зажигалкой, нервно выдыхая дым от своей сигареты и ударяя кулаком по ржавому столу.

— Ты ахуел, сука? — рявкнул он, стуча пальцем по поверхности. — Подсунул мне сраные косухи, думаешь, я долбаеб — не запалю?

На том проводе речь человека несвязная, Намджун больше не слушает, переводя внимание на Тэхёна, придавившего тяжелым ботинком горло чертыхающегося на полу самурая и выясняющего, кто дал сведения о точках его товара.

Лицо брата выражает целое нихуя: он равнодушно перерезает глотку одному и переходит к другому, вытерев кровавый кинжал о скулу дрожащего от страха альфы.

— Я слегка подзаебался возиться с вами, — ровным тоном произнёс Тэхён, впившись тяжелым взглядом в самурая и надавив клинком на его веко. — Глаз вырежу и заставлю схавать, — он нечеловечно ухмыляется, посылая табун смертельных мурашек по чужому телу. Самурай истерично мотает головой, умоляя не делать этого. — Так говори, сука, — зарычал альфа, замахнувшись ножом и воткнув его в землю в сантиметре от лица жертвы.

Японец от ужаса побледнел, пот стекал по его лбу, пока он начал заплетающимся языком:

— На флешке были данные о местах получения товара, — он завопил, когда Тэхён вытащил нож, вертя его руках на опасном от самурая расстоянии.

— Откуда флешка? — перебил глава. Намджун внимательно следил за ними, пропуская через себя каждое слово.

— Какой-то... — альфа запнулся с ответом, от блеска лезвия думая намного быстрее. — Какой-то мужчина, не из наших кругов. Он из верхушки.

— Насколько высоко? — подобрался Тэхён, нечитаемым взглядом уставившись в стену: блядские догадки кружились в хороводе.

— На самых верхах. — выдавил самурай, снова умоляя не убивать его.

Тэхён по-маньячи ухмыляется, подозвав Вонхо, сидевшего на краю стола.

— Отвези его на ринг. — альфа хлопнул японца по щекам, встав с корточек и размяв шею.

Намджун присвистнул, бросив вслед вздохнувшему самураю:

— Пожалеешь, что не откинулся сейчас, — он развёл руками, стряхивая пепел. — Гандон.

Тэхён ополоснул руки, замаранные в крови, ледяной водой, смотря на то, как бойцы начали прибирать за ним. Он уселся на шаткий стул, прикурив и закрыв глаза от никотина, оседающего внутри, успокаивающего на время нервы.

Лев утробно рычит: не обманешь, жалкой дозой табака увечья не залижешь.

— На кого думаешь? — спросил Намджун, коротко взглянув на шагающего по округе Юнги, мечущего и рвущего. Тэхён затяжно посмотрел на него, зажимая между пальцами дотлевающий фильтр сигареты.

— Многих сосунков из верхушки ты знаешь? — усмехнулся альфа, втянув дым. — Я беру в расчёт только тех, кого знаю лично, а такой лишь один.

Намджун понял его мысли, с прищуром осмотрев его и выдав:

— Бегающий за задницей твоего омеги?

Тэхён резко вскочил и ударил кулаками по столу.

— Схера? — он врезался в брата диким взглядом. — Сукин сын задохнётся от своего хуя в глотке.

Альфа развернулся к выходу, играя желваками и усмиряя зверя, при упоминании Чонгука ломающего клетку к херам.

— Стой, блядь, — ринулся за ним Намджун, повернув к себе за плечо. Он смотрел на него встревоженно и гневно, в лоб спросив: — Что насчёт плана? Ки выяснил их местоположение, они не перекочуют в ближайшее время.

Юнги подошёл к ним в нужный миг, серьезно глянув на обоих.

— Послезавтра, на рассвете. — ответил Тэхён, на секунду печаль засела в его глазах. Юнги хлопнул его спине, разряжая обстановку шутливым:

— Тогда приглашаю вас завтра на гулянку.

— Отметишь свои седины? — ухмыльнулся Намджун, дёрнув пославшего фак брата за ухо. Тэхён за долгое время искренне улыбнулся, тепло глядя на дурачащихся братьев и выходя из скотобойни.

На темном небе танцевали крупные облака, выпуская в центр прозрачную луну. Рядом с их хаотично стоящими тачками сновали бойцы, удивленно, но весело уставившееся на гоняющихся друг за другом наставников. Намджун поймал Юнги, слабо душа его и трепля волосы.

— Нахуй, Нам, пизды вломлю, — рявкал альфа, вырываясь и несильно заезжая в живот. Брат прыснул и поманил наступать.

— У Чимина закончилась течка, и ты снова быкуешь от недотраха? — распалял Намджун, увернувшись от рывка Юнги и заржав, когда тот повалился на землю.

Тэхён наблюдал за ними, качая головой и с улыбкой крича:

— Харе, на базу поехали. С поставщиками разобраться надо, Хо один.

Намджун обнял Юнги за плечо, пьяной походкой направляясь к нему.

— Слыхал, он бухло привёз. — ухмыльнулся Юнги, подмигнув братьям. — Tusa a toda madre!

***

rlx — cavest

Танцпол клуба погружён в малахитовые и лиловые цвета, струящиеся из стен. Массивный бетонный блок, где диджей даёт жару, окружён светодиодными синими кубическими элементами. Толпа орет, как под кайфом, потные тела двигаются и трутся друг об друга, будто в последний раз. У барной стойки живая очередь и море качественного алкоголя вперемешку с цветными коктейлями, блестящими палитрой красок.

За маленьким столом, заставленным стаканами, наполовину наполненными виски и текилой, развалились главы Равенсара. Блики едва освещали их темный угол, развеянный антрацитовыми клубами дыма. Тэхён кайфовал, забивая легкие кальяном и мутным взглядом скользя по клубу. Его мысли блуждают в прозрачном дурмане, разбитые костяшки приятно покалывают. Винная рубашка, расстегнутая до груди, душила жаром: воздух сперт и поделён акварелью запахов.

— No jodas тебя распидорасило, — заржал Юнги, забирая себе нехилый выигрыш в покер. На нем излюбленная кепка козырьком назад, черно-белая футболка «supreme» и темные джинсы.

Намджун хмыкнул, небрежно махнув рукой.

— Принимай как презент, понадобится на скорой пенсии, — стебется он над именинником. Он в свободной аспидной футболке, светлых джинсах и вязанной шапке.

— Бабло не трах, hermano, так просто не... — пухлые пальцы надавили на губы Юнги, заставив заткнуться.

— Юнги, — Чимин закатил глаза, выдохнув, когда прохладные губы невесомо поцеловали подушечки. — Побудь джентльменом хотя бы в свой день.

— Джентльменом я бы не свел тебя с ума, — самодовольно ухмыляется Юнги, вызывая смешки Хосока и Джина, и пунцовые щеки его бестии. — Хорошие мальчики хотят плохих парней. — он подмигнул смущенному омеге, опустошая стакан текилы.

Чимин в плотной топ-майке, стройные ноги обтянуты абрикосовыми брюками с широкими карманами. На острых ключицах серебряные цепочки, привлекающие взор тигра неистово, вечно.

Над огненными волосами — нимб незримый, в груди маленькое землетрясение от ласковых касаний хищника, его пробитого нежностью, как током, взгляда.

Намджун ухмыльнулся с идиотского выражения лица брата, в душе понимая: сам выглядит так же, в похожем водороде добровольно тонет, в ту же бездну героически бросается. Его ковчег рядом, к плечу жмётся доверчиво, дыханием мягким опаляет кожу и ладони сцепляет.

— Отвезёшь после к себе? — шепнул Джин на ухо, пройдясь по мочке губами.

Альфа гипнотизующе уставился на него, пытая тёплые глаза, оголённые ключицы, аметистовый топ со спущенными плечами и голубые джинсы, переходя обратно к блестящим в свете софитов губам.

— Навечно — рад бы. — улыбнулся Намджун, собственнически сжав его талию.

Мимо снуют работники с большими подносами алкоголя и коктейлей, переливающихся радугой под прожекторами.

Тэхён откинул голову на спинку дивана, пустыми глазами сверля потолок и выпуская изо рта дым. Уши заложил отвратный бит, парадоксом смолкающий сейчас, оставляя его наедине с немым львом, запертым в клетке собственных табу, долга и клятв.

— Chingar драма, — издевается Хосок, вертя в руках стакан виски. На нем черная панама, свободная футболка и спортивные штаны в тон. На крупном запястье любимые часы, в которых отсекает время, часто поджимая губы.

— Ай-яй-яй, — качнул головой Юнги, насмешливого глянув на него. — Американка придёт — и железко твоё расплавится.

Намджун согласился, указав в сторону танцпола.

Хосок повернулся следом, сжав блядский стакан от блядского вида его омеги: сверкающей под неонами салатовый топик на одно плечо, массивные кроссы и шорты под тон, на которые натянуты просвечивающие чёрные штаны.

Чертов Чон Уён — набатное «дикость» и «секс» в одном мраморном флаконе, катализатор и героин в чистом виде, смакуемый на кончике языка с его ядерным запахом и именем, на рёбрах высеченным.

Хосок будто под гипнозом наблюдает за изгибами его тела, прикрытыми глазами омеги, отдающимся ритму песни, плавно вертящим тазом и касающимся себя руками. Он, влекомый, очарованный, ревностный и безвольный идёт к нему навстречу, как скиталец на водопой, собственником прижимая к себе и вдыхая травящий ладан у маленькой венки на шеи.

— Americano chica, — выдохнул на ушко, развернув к себе и оттянув малиновые пряди, под неонами мерцающие красным в тон ярким теням. Толпа облепила их со всех сторон, Хосок жадно скрывает его от них, проговаривая в губы: — Почему так долго?

— Скучал? — Уён томно глядит из-под ресниц, цепляется за его плечи, закусывая нижнюю губу.

— Muchísimas. — усмехнулся Хосок, надавив на его затылок и глубоко поцеловав, языком раскрывая губы и лаская небо. Омега тихо застонал, оглаживая его скулы, шаловливыми пальцами залез под футболку. — Así así, perra, нас ждут.

Уён переплетает пальцы с его, довольной походкой подходя к общему столику. Джин критично осматривает ядерные цвета племянника, сжимая губы. Омега посылает ему воздушный поцелуй и поздравляет Юнги, поочерёдно здороваясь со всеми и плюхаясь на диван.

— Видел мой подарок? Не благодари даже, bro, — усмехнулся Уён, потянувшимь к алкогольным напиткам, но Хосок нежно перехватил его запястье, заставив посмотреть на себя.

— Not today, niño. — снисходительно улыбнулся альфа, замечая дерзкие искорки во взгляде омеги. — Побалуйся мохито. — он передал ему стакан, который тот с стервозным видом взял. — Bien.

Юнги с озорством наблюдал за ними, привлекая внимание омеги:

— Твой подарочек нам понравился, малой. — широко ухмылялся он, прижимая рыжего за талию. — Особенно Чимину.

Омега покраснел до кончиков ушей, без пуль убивающим взглядом смотря на брата. Уён пожал плечами и очаровательно улыбнулся, под пристальным взором своего альфы отпивая холодный напиток.

— И что за подарок, от которого Чимин похож на гранат? — поинтересовался Намджун, глядя на омежьи бои взглядами.

— Игрушки всякие, — хохотнул Юнги, заставив бестию со вздохом накрыть лицо ладонями.

Хосок переглянулся с Намджуном и сдержал смешок, чтобы не застыдить омегу сильнее.

— Где же ты их достал? — вкрадчиво спросил Хосок, подняв бровь. Уён откинулся на его твёрдую грудь, сложив ногу на ногу и потянув через трубочку мохито. Альфа безнадёжно уставился на братьев, начинающих новую партию. — Жду такой подарок в ответ, Чимин. — подмигнул он рыжему, в обещании давшего ему пять.

— Holy fuck, — протянул со смехом Уён, заразив им всю компанию. Краем глаза он заметил похуистичное лицо Тэхёна, скрытое дымной пленкой. Неясная колкость лезла наружу, желание постоять за семью, за брата, сделать больно обидчику перекрыло дыхание. И когда Юнги спросил, где Чонгук, он выпалил: — Его подвезут.

Омеги в недоумении повернулись к нему, но он цепко осматривал Тэхёна, из-за мутной проволоки едва различая его эмоции. Руки альфы инстинктивно сжались в кулаки, чернота поглотила взгляд и душу.

— Кто? — успел вклиниться Юнги, как нотки сладкого аромата ядом проникли в дыхательную систему.

На Чонгуке чертовски привлекающие внимание куски ткани: красный топ и рваные местами широкие брюки, из-за дырочек поглядывает чёрная сетка, обтягивающая тонкую талию. Излюбленный темный чокер и массивные кроссовки под цвет, молочная кожа, разукрашенная акварелью бликов. Кончики пальцев колет, дрожь бесконтрольная по всему телу, когда встречается робким взглядом с хищником, осматривающим тягуче, приторно, вены вскрывая.

Омега маску стервы натянул, она мышцы драла до боли, ведь хотелось ниц пасть, изливая душу кристальными слезами. Он с фальшивой улыбкой поздоровался с альфами, не смотря в сторону любимого, и присел на край дивана с Уёном.

— Как добрался, Бэмби? — Юнги протянул ему безалкогольный коктейль, коротко посмотрев на Тэхёна.

Чонгук благодарно принял, закусив губу и отмахнувшись однозначным ответом. Оживленные разговоры едва доходили до слуха поверх громких битов — мысли отбирали кислород. Омеги и альфы палевно поглядывают на двух безумцев, проглотивших тысячи слов и немо тянущихся друг к другу.

Бесповоротно, насильно, прочно.

Тэхён зверя в узде не смог сдержать: каждая клетка предательницей желает слиться с его; глаза непослушно ласкают миллиметры его оголенной кожи, всецело принадлежащие ему.

Он усмехается, понимая, что в прошлом никогда его не оставит.

Чонгук влажными ладонями теребит обвивку дивана, надеясь, что за столиком его незаметно. Он растерянно глянул на ущипнувшего его в бок брата.

— Пошли танцевать, — звонко сказал Уён, покосившись на Чимина, понятливо вставшего и потащившего за собой Юнги.

Альфа, кривляясь, притянул его за талию, шатко проходя в кипучий танцпол. Хосок безвольно последовал за своим отжигавшим омегой, оглянувшись на оставшихся за столом.

— Высочество?

Джин опомнился от напряжённого разглядывания Чонгука, вложив свою ладонь в протянутую Намджуна.

Омега остаётся наедине со своим дьяволом в человечком обличии, хищным зверем, мучающим во снах, забирающим себе тоскливые вдохи. Рядом с ним сейчас, глядя в накрытые мутью и табакам, но до отчаяние родные глаза, он ломается. По частицам гребанным отдаётся ему, даже если разрушит снова, грубостью в ничто растопчет, но вопреки принципам и гордости — сломан.

Тэхён мантрой слышит его блядский голос двадцать пять на восемь, грохот пушек и вражеская кровь тоски по нему не в силах унять — он табу и клятвами обрёк их на скитания, странствования по пустынным дюнам без тепла любимых губ.

— Не танцуешь? — прокуренно бросил Тэхён, забивая легкие тошнотворным теперь кальяном — дрянь по сравнению с одурительным ароматом его лани. Но втянуть его — значит разрушиться раньше времени, к коленям его присесть, обнимая, вымаливать прощение.

В груди омеги сердце вспорхнуло хрупкой птицей, его бархатный тон ласкал слух, парадоксом уничтожая знакомыми аккордами.

— Тебя ебет? — дерзит Чонгук, высокомерно осмотрев и присосавшись к трубочке.

Внутри маленькая стерва аплодирует ему стоя и машет помпонами, давая сотку за выдержку и надменное лицо.

Тэхён проглотил рык, убивающим, хотящим до срыва взглядом проникнув в его нутро.

— Стерву свою выруби. — кинул холодно альфа, резко отставив кальян. Чонгук соблазнительно облизнул губы, с усмешкой ответив:

— Мудака своего выруби.

Сломанный дрожью голос, слёзы, заполняющие чистые глаза, рвущее рёбра обиженное сердце. Омега вскочил, не позволив себе слабости перед ним и продрогнув всем телом, когда Тэхён встал следом, с грохотом и треском стёкол перевернув стол.

Чонгук равно дышит, дыхание хищника в затылок — ощутимо, в вены. Глупая лань лелеет надежды спастись, спрятаться от свирепого льва, следующего за ней по тонким следам, оставленным на сыпучем песке.

Aaryan Shah — Demon time

Он не разбирает дорог, проходит приглушенно-освещённый бордовый коридор, на негнущихся ногах взбираясь на лестницу. Омега на последнем подъеме обернулся, увидев идущего по пятам хищника, его бронзовое лицо с высеченной в глазах дикостью.

Чонгук добегает до конца коридора, теряясь в поворотах и доходя до светло-дубовой двери, толкая ее и оказываясь на обманчивой свободе. Он вдохнул ночной, смешанный каруселью запахов воздух, прикрыв веки в благодарностях.

Горящий тысячами огнями Сеул кажется ближе, чем никогда, зовя его с балкона переливом неонов.

Трепет ресниц, чужое, тяжелое дыхание, жар мощного тела и собственный томный выдох. Чонгук попятился и резко развернулся, врезавшись в грудь зверя. Зверя, с нежностью грубых рук прижавшего к закрытым дверям, зверя, с опасностью джунглей поймавшего его взгляд.

Испуганный, упрямый, жаждущий.

— Пусти, — выдохнул Чонгук, рыпаясь в его объятиях, а Тэхён ухмыльнулся: слишком слабо.

«Старайся лучше, маленькая стерва, не верю».

Альфа несильно сжал его шею, мягкую, податливую, но омега бил его по лицу и груди, и хрупкие запястья он схватил другой, заведя их за его спину.

Чонгук гордо задрал подбородок, скривив губы в шипении:

— Шлюх своих зажимай у стенок.

Тэхён стиснул зубы, надавив на его сонную артерию и приблизившись к алым губам:

— Блять, я к ним не притронулся, — он помедлил, наблюдая за удивлённым и чертовски облегчённым, любимым до маленьких родинок лицом. Дьяволы вытаскивали из него признание вместе с органами: — Потому что, сука, здесь, — Альфа указал двумя пальцами на виски, на сердце, и понизил голос: — Ты. Вечность ты.

Ребра проткнуты откровением, как рот чувственными губами, заполнившими собой гребанную пустоту. Пустоту, оставленную хаосом, наведённым уходом. Чонгук забылся в тепле его кожи, ласковых руках, так надёжно и ревностно вжимающих в себя. Он прощает ему истерию, колодцы слез и бессонные, сжирающие в кошмарах ночи, отчаянно обхватывая пальцами его лицо и глубже целуя.

Потому что без — никак.

Вечность тихими шагами возвращается на предьестал.

Тэхён подхватывает его под бёдра, омега окольцовывает ногами его торс, блуждая по широким плечам и сжимая их, как спасательную каравеллу, плывущую в мечты. Там воздаяние — мокрые, пьянящие поцелуи, горячие ладони на позвонках, выгнутая поясница и дрожащие ресницы, пляшущие в танго губы и далекий минор.

Тэхён не мог оторваться, издеваясь над его губами и сжимая ягодицы, прибивая его к двери и дорожкой поцелуев спускаясь к шее. Чонгук оттянул его волосы, выстонав его имя от больного укуса — хищник метил территорию.

Безумие сладостно, маняще, возбуждающе.

«Не больше, чем его губы», — плывет в хмельных мыслях, и Тэхён вновь целует, возвещая новый, багровый рассвет.

— Чонгук!

Звучный, пробитый волнением голос Уёна отрезвляет альфу, с рыком отпустившего омегу. Он смотрит на него: растрепанного, ловящего опухшим ртом воздух, с блядским проблеском надежды в невинных глазах, дрожащими плечами и подступающей к глотке истерией — его, все ещё его, вечность его.

Тэхён материт себя на сотни языках, дал слабину из-за одного вида, выпустил зверя из клетки.

Рано, неверно, жестоко.

Чонгук брошенным капитаном аквилоном разбился у его ног, прижимая трясущиеся руки к груди, снова униженному, растоптанному, запятнанному.

Тэхён проиграл самому себе снова: наклонился, подняв точенный подбородок и клятвами галактик заглянув в бездонные глаза: влажные, искренние, преданные; и проникновенно, прощально поцеловал в бордовые губы.

— Siempre. — шепнул он, огладив его скулу и развернувшись, спрыгнул с балкона.

Внизу с горящими фарами стояли тачки глав, готовящиеся к предстоящей миссии. Тэхён поднял покалеченный взгляд наверх, где вновь оставил свою лань, клянясь себе, что в последний.

Чонгук обрубки сердца собирает, вверяя свою жизнь прочным, как шлейф дурманящих духов, словам — «вечность». Лживая, предающая вечность, которой он снова отдался, как мгновениями ранее — объятиям хищника. Фантомы на коже, ноющий укус, к которому он тянется — слабо улыбаясь и роняя слёзы — немую музыку для глухих слушателей.

— Чонгук, что он с тобой сделал? — беспокойно подбежал Уён, обхватив его щеки и разглядывая всего. Тот качнул головой, кладя пальцы поверх его и прижимаясь к груди, не сдерживая чёртову истерику, накатившую цунами.

— Влюбил, Уён. — задыхался Чонгук, цепляясь за брата, как за успокоение, принимая его мягкие касания и тихий шёпот. — Вырезал сердце и швырнул обратно — по бесконечному кругу.

— Я убью его, — обещает себе омега, поглаживая волосы брата и заставляя его посмотреть на себя, делящего одну боль на двоих. — Пойдём со мной, Чонгук, пожалуйста.

Омега утирает одинокие слёзы, согласно кивая и вставая.

Танцпол взрывается от вспышек алых и ультрафиолетовых бликов, тела под кайфом двигаются в такт, задевая проталкивающихся сквозь них омег. Уён крепко держит брата за руку, клацая зубами и отбрасывая мешающихся. Чонгук чувствует тяжесть небосвода, обрушившегося внутри, но заверившего вспорхнуть вновь. Он доверяет зверю слепо и бездумно, затыкая рокоты и крики гордости, бьющей призрачную клетку.

mystxrivl — around me

Мысли вертят им, как кроткой куклой, и в один миг тепло родных рук теряется. Чонгук в водовороте чужих запахов, глаз и касаний, голову кружащих неправильностью, отвращением. Он крутится, словно застрявший в чертовой карусели ребёнок, протяжно вдыхая отравленный воздух и дёргаясь от ледяного прикосновения. Позади ощущается широкая грудь и мерное, до странного спокойное сердцебиение.

Омега в параличе, тело не слушается вопля разума, трубящего: «беги». Аромат тягучей омелы забирается в легкие, пока оголённые предплечья трогает холодок длинных пальцев, контрастирующий с его распаленной кожей.

— Чонгук, — выдохнул гипнотизирующе альфа, в сети умело завлекая испуганную бабочку. — «Какая печаль, — продолжил он строками безвестного стиха, — Где сыщет теперь отраду странника сердце?» — он проникновенным шёпотом ворвался в душу, распотрошив и изучив каждый ее потайной уголок.

Чонгук боится вдохнуть, прикрыв глаза и не смея двинуться: конечности не поддавались. От касаний любого другого альфы он смог бы увернуться, защищаться, сражаться, но запах омелы перекрыл кислород, а голос затуманил сознание.

— Кто ты? — на грани плача выдал Чонгук, моля небеса помочь ему вырваться. Незнакомый провёл леденящую дорожку от его пальцев к плечам, наклоняясь к волосам, втягивая в себя их молочный аромат.

Вселенная кажется остановленной, вертящейся вокруг них, одних меж гребанных звёзд и планет.

Чонгук закрывает глаза, вспоминая образ любимого зверя, что сильнее каждого зла, недуга и увечья, голоса, велящего ему прийти в себя и бороться. Он тянется за его растворяющимся во тьме лицом, фантомно и ножевыми ощущая грубую кожу.

И бездна преклоняет пред ним колени.

С остервенением Чонгук вырывает свою руку и разворачивается к нему, дикой ланью разглядывая светящееся под прожекторами лицо. Будто высеченное из камня и лишенное с рождения любой эмоции; он — статуя, чуждая людским страстям.

Альфа с лёгкой ухмылкой приблизился, омега решительно отошёл, смотря прямо в темные глаза, пятился через толпу. Как самоуверенный до дрожи в коленках хищник, он надвигался, с удовольствием загоняя жертву в ловушку. Чонгук не сдался, растолкав танцующих людей и побежав на выход. Без раздумий и поворотов, прямо к парковке, жадно вдыхая свежий воздух, орошённый белесыми каплями накрапывающего дождя.

На парковке стояли тачки его братьев, с блядским облегчением он увидел названивающего кому-то Чимина, с блестящими глазами поспешив к нему. В спину долетали обрывки сводящего с ума стиха:

«Горные розы в горькой обиде на того, кто их посадил над стремниной потока, — походящий на сумасшедшего незнакомец шагал по его следам, заставив остановиться, когда полёт был уже так близко. — Сломленные волной, падают горные розы.»

Чонгука душит вопрос, откуда псих знает, знает абсолютно все и больше, чем он сам.

Сзади к нему бежал встревоженный Чимин, осматривающий хмуро обоих, из клуба нёсся перепуганный Уён, вклеив в него пристальный взгляд.

— Кто ты, черт возьми? — надрывал связки омега, с тушащим нутро отчаянием смотря на него.

— Сехун.

***

Чёрная цепь тойот и лексусов мчится по пустынным дорогам, заволоченным полотнами ночи. Блестящие покрытие сверкают на миг, резанув асфальт мощными шинами, в следущий миг исчезая во тьме. Пункт назначения — безлюдный порт, предназначенный для перевоза и поставки оружия. Хоккэ направляются туда, получив информацию о том, что вражеский клан с главами уже там.

— Тиксё, Лэй, если они замочили наших, — цедит сквозь зубы Кай, спущенным с приводи зверем жмя на газ.

Альфа рядом оскалился, пытаясь связаться с самураями, отправленными для перехвата товара в порт.

— Ответа нет, хер знает, перестрелка могла начаться, — предположил Лэй, бросив рацию на заднее сидение.

Кай мнительно глянул на него, чуя запах гари и заезжая в порт, подозрительно темный, без единого зажженного фонаря.

— Арэ, вываливайтесь! — рявкнул он, с заряженным автоматом выходя из тачки. — Обшарпать все.

Самураи с винтовками разбежались по периметру, став призраками в ночи. Лэй шёл рядом с главой к суднам, где иссиня-чёрное море мятежно било о причалы.

— Кай, — напрягся генерал, подходя к перекладным мостам. — Сюда! — выкрикнул он, подбегая к знакомым машинам.

На причале в ряд стоят мазды, из-за темноты и тонировки не видно, кто находится внутри. На их крыши прибиты пулемёты, рупор и небольшой трансляционный экран на одном авто.

Японцы недоуменно осматривают орудия, пока Кай борется с чертовым вулканом в груди, сжимая кулаки и рыча:

— Какого хуя?!

Лэй озирается на таких же невъезжающих генералов, шикая проклятья. Кай не успел начать крушить, как экран загорелся, а тачки пришли в движение. Самураи в панике оглядываются, но ни души не видно кругом.

В прямом эфире их база, оставшаяся без особого надзора, и как драконы нависающие над ней вертолёты Равенсара.

— «Хавай, сукин сын».

Желчный голос Тэхёна доносится из рупоров, и через секунду пулемёты начинают палить. Рядом стоявшие самураи повалились трупами, Лэй успел навалиться на главу и уберечь от летящих беспощадно пуль.

— Ебать, гандоны, — прошипел Кай от сильного удара головой, резво вставая и спеша к машинам. Его люди отстреливались, за спинами пылал огонь, обагривший ночь яркими всполохами. — В базу, сука! — Внутренний зверь рушит клетку, бросает клятвы окрасить наступающий рассвет вражеской кровью.

Тойоты с ревом укатились прочь, оставив тлеющих самураев в жертву горящему порту.