ᴅᴏʟᴄᴇ ᴠᴇʟᴇɴᴏ

Звуки выстрелов попадают в самое сердце, будоража нервную систему. В груди бьется триста в секунду, перед глазами плывет проклятый мир, и ноги предательски подкашиваются. Уён не чувствует притяжения, не слышит беспощадных патронов, все глушится, рушится.

Собственный голос, кричащий любимое имя, проникает в слух, содрогая внутренности в диком страхе. Ледяные пальцы сжаты в кулаки, бьют крепко держащие его руки в мольбах отпустить. И кристальные слёзы катятся ножевыми по коже, пока утробные вопли затухают в урагане смятенной толпы.

— Отпусти к нему, умоляю, — рыдает Уён, забывая вдыхать, глотая слёзы и вырываясь из захвата Чанбина.

Пума слегла на пустынные земли джунглей, гордость свою в яму закопала вместе с чертовой выдержкой.

Прорвало, разнесло, сломало.

Уён в бездну на репите ради своего зверя, с собой его таща, нервы как лакомство выжирая, но дыша лишь в секунды, когда он заключает в объятия — приют, дразнящий мираж и клятвенная защита.

Чанбин прикрыл глаза, исполняя приказ, скрепя сердце сжимая надрывающегося омегу и вытаскивая из зала.

— Хосок! — рвёт глотку Уён, кулаками ударяя, куда попадёт. Сознание мутнеет, словно выключенный театр, следом — почти провал в темноту, из которого вырывает очередной выстрел и образ любимого. Он в беспомощной отчаянности тянет к нему дрожащие ладони, умоляя прекратить стрелять.

Звуки летящих пуль прочно впечатываются в память, обещая до расстройства довести возвратными рефренами.

Чанбин дотащил его до выхода, выведя семью Чон на парковку с их машинами и резво рассадив их.

Шивон и Минхо окружили своих омег, отказываясь ехать в раздельных тачках, но один рык Бан Чана и резкие действия — главы семьи и Джин ехали в отдельной тачке с Тэгуном, следом — Бан Чан с Тэмином и двумя омегами.

Чанбин внимательно осмотрел набирающие газ авто, заметив тревожно осматривающего окрестность Мингю.

— Езжайте, я найду Чонгука и поеду за вами. — сказал Мингю, зарядив пистолет и хлопнув друга по плечу. Чанбин поджал губы, посмотрев вслед убегающему обратно альфе, затем сел на переднее в машину Бан Чана, круто вырулившей на переполненную трассу.

В большом зале, на мраморном полу лежали осколки хрустальной люстры и трупы убитых, у отзеркаленных колонн стояли бойцы и самураи, безжалостно выстреливая. По узкому коридору сновали люди, лампы были разбиты от пуль, так что ни черта не разглядеть. Тэхён сжимал в руках заряженный пистолет, прижав своим телом Чонгука к стене и накрыв ладонью его рот. Альфа одичалым хищником вглядывался в темноту, пуля в выбегающих из-за углов самураев.

Слух омеги опечатывался звуками бесконечных выстрелов, сердце скручивалось в ноющий жгут страхов потерять, окрасить белизну пальцев кровью родных, в последний раз ощущать сейчас близость зверя, его свирепое дыхание прямо в макушку.

Чонгук блядски соврёт, если скажет, что не боится: за семью, за Тэхёна, обречением на преждевременную смерть мысли об утрате.

Невозможной, нечестной, нечеловечной.

На его щеках высыхают дорожки слез, немые молебны умирают в глотке, тяжелой из-за комка боязней. Тэхён тяжёло посмотрел на него, и в блядской впадине его глаз омега видел их кончину.

— Смотри на меня, Чонгук, только на меня, — велел альфа, завлекая в глубину свою. Омега разбито кивнул, мня в дрожащих пальцах его жилетку.

Выстрел раздался совсем рядом, Чонгук в свободе вскрикнул: Тэхён грязно ругнулся, отпустив его и схватившись за раненное плечо. Сердце омеги забилось в бешеном ритме, губы раскрылись в вое боли. Альфа не подпустил его к себе, стиснув зубы и, впечатав его обратно в стенку, отстрельнулся, повалив самурая на землю.

— Тэхён, — ломанно прошептал Чонгук, смаргивая влагу, невесомо касался его рубашки, перепачканной кровью.

Тэхён мотал головой, подняв его подбородок и уверенно проговорив:

— Я в порядке, но ни звука. — он приложил палец к его трясущимся губам, успокаивающе смотря в ночные глаза, мерцающие в гребанной темноте. Альфа затяжно поцеловал его в лоб, ласково попросив:

— Стой здесь и не двигайся, я вернусь через минуту.

Чонгук прикусил губу, чтобы сдержать слёзы слабости. Он часто кивнул, доверившись своему зверю, топча к херам дикие страхи за него, ведь должен быть достойным его, сильным, ведь истерика сейчас — добровольная подписка на гибель.

Тэхён вышел из-за угла, с шрамами на сердце оставляя его, но обязанности защищать до последнего вздоха пресекнуть не мог. Чонгук откинул голову на стенку, часто вдыхая и прикрывая глаза: везде и внутри — выстрелы, первобытный хаос, ударяющий по нервным клеткам. Ему кажется, что мироздание свалилось под пулями, впереди — апокалипсис и безлюдье.

Чонгук не ведёт счёта времени, но терпение исчезает, боязнь сменяется решимостью лечь с ним в могилу. Омега глубоко вдохнул и выглянул из-за угла, не ловя близких перестрелок и осторожно шагая. Неперегоревшие лампы приглушенно освещают конец коридора, на бархатном ковре которого лежали убитые самураи.

Чонгук подавил рвотный позыв, на шатких ногах опустившись и взяв валяющийся рядом с трупом пистолет. Ладонь начала трястись сильнее, но омега прикрыл глаза и сильно сжал рукоятку, проверив наличие пуль. Мысли выворачивали наизнанку его мозг, омега на них орал, приказывая замолчать, призывал рассудительность.

Он маленькими, бесшумными шагами шёл вдоль стены, подавив крик, когда совсем рядом раздался выстрел и из-за поворота выпал убитый. Чонгук прикрыл глаза и резче двинулся вперёд, не забывая оглядываться назад, где зал грохотал от патронов и рыков.

Он чувствовал себя одиноким кроликом в логове хищников, жадных до чужой крови, голодно разрывающих плоть врагов.

За поворотом пусто, Чонгук не смотрит вниз на дорожку трупов, пробегая дальше и резко прячась за стену, услышав выстрел. В легкие занесся родной запах крови, той, что вдыхается с маниакальным удовольствием, той, что рассудок к херам плавит.

Чонгук выходит из-за угла, с облегчением смотря на стоящего посреди приконченных врагов Тэхёна.

Альфа святым оазисом ощущает аромат клубники, сладким ядом струящийся по венам, исцелением витающий в павшей душе монстра. Слепой гнев охватывает льва, выливаясь в убийственный взгляд и рык на самое дорогое, что есть в его жизни:

— Mierda, Чонгук, я сказал тебе ждать!

Чонгук сжимает дрожащие губы, не в состоянии слова вымолвить — о том, что боялся за него, о том, что обрёл смелость пойти за ним в пекло.

Можно ли переступить через себя? Раздвинуть границы своей храбрости, на волю ее выпустить, швырнув страхи на дно бравой души, искрящейся в желании защитить?

Стоит ли семья нарушений табу, морали?

Стоит ли любовь отречения от себя, погружения в море жгучей боли?

Чонгук знает ответ, не задумываясь выдаст: ради семьи костьми ляжет, дух в грязи испустит, но за родных постоит, даже если спасти — значит переступить черту человечности; ради любимого он обречёт себя на вечную ненависть, литрами ее глотать будет, муки ее примет смиренно, ведь без — никогда.

Потому без раздумий поднимает пистолет, душа истошный крик и выстреливая. Не в мишень, не в манекена, не в железо — в человека. В живую плоть, отнимая последний вдох.

Чонгук роняет пистолет, вместе с тем рассыпается на крупицы боли его нутро, отзываясь тихими вскриками. Тэхён, застыв, смотрит на подстреленного самурая, целившегося в него со спины, затем на своего омегу — храбрую лань, выбежавшую из темных дюн, ринувшейся за хищником под пули, спасшей его шкуру от роковой.

Омега сжимает свой рот, чтобы не дать истерике сломить себя, как мантрой повторяя, что жертва — покушавшийся на его смысл, на его сердце, на его зверя.

Быть рядом с ним — клятва, которую Чонгук никогда не нарушит, даже если придётся разрушать себя по частицам краской чужой крови на ладонях.

Тэхён прижимает его к своей мощной груди, где гавань свою заблудшая, испуганная лань находит, суша на ней свои чистые слёзы. Альфа прикрыл глаза, гладя его по спине, растрёпанным волосам, блядское восхищение, гнев, благодарность, гордость не в силах унять.

Чонгук в нем бурю чувств разжег, которые давились тревогой: повсюду — выстрелы и океаны трупов, отрывающие от омеги по конечности.

Тэхён себе прощения никогда не подарит: впутал невинного, запятнал его разум и душу кровью.

Омега задыхается в слезах, слабо обнимая, гладя затылок и беспрерывно шепча его имя. Тэхён вжимает в себя его хрупкое, согнутое тряской тело, тяжелым взглядом уставившись в стену. Рядом раздался оглушительный выстрел, альфа насторожился, надежнее прижимая его к себе и удовлетворено выдохнув, когда Мингю показался из-за угла, беспокойно осмотрев омегу.

— Забери его и выведи отсюда. — процедил Тэхён, огладив мягкую щеку омеги и в последний раз поцеловав в покусанные солёные губы. Чонгук вцепился в его скулы, умоляя не оставлять одного:

— Прошу, вернись, Тэхён, вернись ко мне.

Альфа с блядской болью в груди отпустил его, шепча бархатное:

— Siempre, mi arma.

Чонгука сотряс звук близкого выстрела, кровавые узоры раскрашивали тело, в сердце отзываясь раненными пульсами. Он с прикрытыми глазами отворачивается от своего альфы, идущего на жестокие игры со смертью, отдаваясь на попечение телохранителя, крепко схватившем его за руку и проведшим к черному выходу.

Пустой коридор, где они обходят трупы, на которые Чонгук не в силах взглянуть — от них гулкое, предсмертное эхо в душе. Мингю с рыком вышибает самурая с ножом, надвинувшегося на них из-за поворота. Альфа прижал к себе дрожащего омегу и толкнул встречную дверцу, выведя его на парковку. Пока хвост не побежал за ними, он усадил его на заднее сидение джипа и залез на переднее, с визгом шин выехав на дорогу.

Чонгук поджал к груди колени, позволяя слезам задушить его, стирал их ни к черту дрожащими пальцами, молясь небесам, чтобы снова обнять своего зверя.

***

— Ебать их во все щели, — ругнулся Бан Чан, заметив через зеркала погоню. Две тонированные мазды тащились за ними, из окон показались самураи с автоматами, без промедлений пульнувшие по задам их тачек.

Под покровом беззвёздной ночи единственный свет — уличные фонари и фары проезжающих машин.

Выстрелы оглушили омег, сидящих на заднем сидении авто. Тэмин сдерживал собственную истерику и обнимал Уёна, не моргая уставившегося в одну точку, ощущавшего только хлещущую из всех дыр боль внутри и высохшие слёзы по щекам. Чимин сжимал его безжизненно повисшую руку, в тихом плаче сгибая себя пополам.

Чанбин проследил за взглядом друга, матернулся и набрал по рации Мингю:

— Брат, я забрал Чонгука. Мы едем на базу.

Новость о его безопасности наклеила пластыри на раны Чимина, что сквозь пелену страхов улыбнулся, сильнее сжав ладонь брата.

— За нами хвост, следи за этим. Хватит с нас сегодня незваных гостей. — кинул Чанбин и убрал рацию, оглянувшись на омег: — Советую надеть наушники.

Альфа протянул им три наушника, которые им пришлось принять, ведь сопротивление — непозволительно, невозможно сейчас. Чимин обессилел настолько, что не мог вдаваться, разъяснять, а только подчиниться — отвлечься на громкие биты вместо выстрелов и обнимать брата, надеяться, что солнце воздаянием взойдёт скоро, предвещая светлое завтра.

Бан Чан ухмыльнулся другу, немного сбавляя скорость и нажимая на встроенную в магнитофон кнопку. Люк джипа автоматом открылся, выпуская наружу мощный пулемёт.

— Воу, бля, — заценил Чан, изучая экран, на котором было заднее видение тачек врагов. Чанбин взял пульт, управляющий пулеметом, и с насмешкой произнёс:

— Как говорит наставник — fuego.

Он направил дуло на передние стёкла мазды, и пулемёт чередой выстрелов обрушился на них, в секунду убрав загоревшуюся машину с трассы.

— Хавайте, гандоны, — выплюнул Чан, выследив проехавшую вперёд мазду и дав газу: из-за пулемета на крыше скорость авто значительно снизилась, но альфа выжимал из джипа все, обогнав мазду на несколько метров и, резво развернувшись, поехал прямо на неё.

Чанбин направил на них пулемёт, ругнувшись от беспорядка на дорогах, помешавших выстрелить. Автомат врагов пробил бампер и зеркало заднего вида, но альфа только рыкнул и выстрелил в их капот, затем по стёклам. Мазду закружило по кругу, отчего другие машины жестко столкнулись.

— Браво, брат, — ухмыльнулся Бан Чан, пожав ему руку, затем дал обратно, на базу.

Чанбин повернулся к омегам, не заметив изменений: Уён не реагировал на вселенную, папа был при нем, только Чимин беспокойно посмотрел на альфу, сняв наушники и взглядом спрашивая, как все прошло.

— Мы их наебнули, — добро улыбнулся Чанбин, набрав по рации Тэгуна: — Где вы? Крысок не было?

— Один ублюдок увязался, но все чисто. Буду на месте через десять минут.

Альфа выключил связь, прижав рацию к подбородку и всматриваясь в чернь кровавой ночи, отнявшей десятки бойцов, братьев, поломавшей надежды и устои.

Чимин хранить маску спокойствия мог лишь снаружи, внутри же — извержения вулкана, выжигающие каждый миллиметр его кожи. Он понимает, частью опасного мира становится: они втянулись.

Погрязли в болоте убийств, мести, животности, замарались, обратно — выход исчез. Один раз постигнув дикость, иссечась яростью, сжав рукоятку пистолета — дороги назад не будет. Аморальность глубоко в себя утащит, прежним не станешь, мечты прервутся, сон уступит место кошмарам, что будут похлеще реальности.

Вся их жизнь — сказки с обратным сюжетом.

Но и сказки теперь стали ужастиками, где конец скрыт дымной пленкой вечного страха и бесконечных смертей.

***

Город обретает дыхание с наступлением мятежной ночи, далеко позади слышатся отзвуки выстрелов. Но на деле они совсем близко — бесконечной пластинкой застыли в ушах, почву выбили из-под ног, оставив их трястись на сухом ветру фобий.

Джипы въезжают в раскрытые ворота базы, где переполошенные бойцы снуют с автоматами, проверяя территории. Подземный гараж впускает машины, как верных солдатов в тыл. В округе пахнет шинами и бензином, смешанные густые ароматы альф давят на дыхалку, Чонгук накрывает рот ладонями, с трудом открывая дверцу тачки и вываливаясь наружу. Мингю спохватился, ринувшись помочь ему, согнутому над бетонным полом, но омега жестом руки остановил его.

— Чонгук!

Растрясенный тревогой голос Джина послышался совсем рядом, отчего у омеги начал дрожать подбородок вдобавок ко всему телу. Чонгук скрылся за одним из гаражей, обессилено рухнув на землю и вырвав желудочным соком. Его по костям ломал беззвучный плач, разрывающий нутро, где осталось лишь тусклое отвращение к блядским чувствам, бросившим его в пучину бесчеловечия.

Отрекаться от себя — больнее, чем он думал, когда, откинув сомнения, пойдя против всего живого, что есть в нем, защитил самое нужное, дорогое, втравленное в его кровь.

Чонгук откинулся на вход гаража, зарываясь рукой в спутанные волосы, оттягивая их и бросая себя на пожирание истерике.

Джин опустился рядом с ним, голос его такой далёкий, но вечно родной, ведущий даже когда онемеют конечности.

— Чонгук, посмотри на меня, — просит омега, мягко беря мокрые щеки омеги в свои ладони, убивая вдвойне слезами в собственных, кидающихся за него в пекло глазах. — Это прошло, мой маленький, прошло, — шепчет, как мгновенное снотворное, прижимая трясущееся тельце к своей груди, поглаживая пышную макушку.

Только под безумный ритм его сердца Чонгук позволяет себе выплакаться, стискивая его рубашку в никчемных от дрожи пальцах, несколько мгновений назад так уверенно нажавшими на курок.

Запахи братьев успокоительным ощущаются прямо здесь, их треснутые по швам души — близнецы с его душой, поклявшейся никогда не вернуться в границы прежние. Тени былого рассыпаются прахом, направляясь в тот мир, где солнце однажды озарит их печальные судьбы.

Чонгук надежду на восход закапывает в тернистую яму, где лучи будут отравлены запахами пороха и смертей.

***

В темно-зелёной гостиной, приглушенно освещённой настенными лампами, омеги сидят на обвитых чёрной кожей диванах, мертвенно уставившись по разным точкам. Джин потирает переносицу, исподлобья поглядывая на своих племянников, не реагирующих ни на малейшее движение. Его старшие братья стоят рядом с их телохранителями, встревоженно посматривая в окно, где, как муравьи передвигаются бойцы.

Он с зудом и ожогами по коже смотрит на своих птенцов с выдернутыми крыльями, затем подходит к альфам, скрестив руки на груди.

— Кто напал на них? Все те же японцы? — нахмурился омега, в ожидании застыв на помрачневших лицах.

Чон Тэгун в утверждении кивнул ему, на секунду пересечясь взглядами, затем убрав его в сторону. Джин поджал пухлые губы, поднеся к ним палец, надеясь на йоту унять волнение, как пожар выжигающий внутренности.

Они ждут больше часа, минуты длиною в бескрайнюю сахару, втянувшую их в пески горечи, слез и переживаний. Омегой временами овладевают настойчивые мысли о том, в какое дерьмо они влезли и как из него выпутаться. Он отходит от альф и с оскоминой отчаяния усмехается — никак.

Раз нырнув на самое дно, поверхности долго не достигнешь — худшее — не захочешь больше вдохнуть свежести, прикрыть ресницы от закатного солнца. Сломаешься, утопишься, разложишься на атомы, в бездне пристанище свое найдёшь, но зверя, какие бы увечия ни наносил, сколько бы вдохов не отбирал, не покинешь.

Потому что объятия хищника — родная обитель и единственный кров.

Мурашки стаей перелётных, трусливых птиц пролетают по коже, когда дверь резко распахивается, впуская любимых тиранов.

Уён заново учиться дышать, спрыгнув с дивана и накинувшись на, сука, живого Хосока. Он зарывается пальцами в его волосы, измазанные чернью, впитавшие запах пороха, но до боли, до руин, до конца мироздания — его. Омега в изгибе его плеча даёт волю слезам, хныча, как маленький ребёнок, испугавшийся шагов смерти, что тянула к ним беспощадные щупальца.

Хосок прикрыл глаза, вдыхая его сносящий крышу аромат с тёплыми сейчас нотками, усмехаясь себе под нос: в висках набатом стучит неотвязная цитата: «как будто надо почти умереть, чтобы тебя полюбили».

Ради любви дикой пумы Хосок сгниет в тюремных оковах, в игры жестокой смерти по своим правилам откупится и из тысяч мёртвых воскреснет. За сломленный взгляд его стервозных глаз, за сумасшедшее, болящее по нему биение сердца кровь свою на испитие врагам выдаст.

Уён вжимает его стойкое тело в себя, беспрерывно гладит по затылку, лицу, волосам, роняя по нему слёзы. Хосок себя мразью чувствует, но видеть его кристальные дорожки, ощущать биение в чужой маленькой груди, каждую эмоцию омеги, рождённую из-за него — благодать и блядское воздаяние альфы.

— Calmese, mi niño. Сама смерть будет не в силах оторвать меня от тебя.

Низкий голос Хосока в душу проникает, разрухи реставрируя в новые города. Уён кусает губы в надоевших слезах, тревожно осматривая его и бессвязно выдавая:

— Ты не ранен? Я же видел..там..тебя, — он задыхался, и альфа в утешении опечатал его рот коротким поцелуем, обняв сильнее.

— Пуля прошла насквозь, я в порядке.

Уён льнет к его груди, словно уцелевший после бури корабль, нашедший в темноте свою гавань.

Минхо под руку с супругом смотрит на своего сына, переполненного чувствами до краев к самому опасному человеку в городе, будущее которого зависит от одной пули, но последствия громадны — точки невозврата для его сына, его потеря смысла, его помешательство, отрицание, его последующая кончина. Безумство, неправильность происходящего настигает только сейчас: он без борьбы вручил своё дитя хищнику, что обет дал хранить и защищать от проклятого мира, но забывая, что является источником зла и бедствий, ожидающих преданно впереди.

Альфа смиряется, принимает, отдаёт.

Потому что в сказках с обратным сюжетом сценарий пишется сучкой-судьбой.

Ее коварный, издевательский смех эхом отдаётся в душе, плачущей в утрате самого ценного, вырванного из чрева, из плоти, крови.

Джин почву под ногами не ощущает, стеблями жестокой любви обрастается, когда аллигатор из-под пуль к нему возвращается, закружив в крепких объятиях, необходимых, как сама жизнь и ее привкус. Его руки, замаранные в крови, но до смерти родные, обёрнуты вокруг талии, над землей поднимают, заново крылья даруют.

— Не бойся, высочество. — улыбается тепло Намджун, ямочки на его смуглом лице — сотая причина существовать на этой бренной земле.

— Что теперь будет? — тихо спросил омега, положив ладони на его плечи и преданно смотря в глаза.

— Бойцы проверяют и охраняют ваш дом, мы отвезём вас. Сегодня вы будете спать спокойно. — говорит Намджун, и оба понимают, что теперь покой — обманчивый, несбыточный мираж.

Омега позволяет себе слабость: в мощном теле его скрыться, нежно прижаться, слушать быстрое биение сердец в унисон, заставляющее чертовы испытания преклонить колени.

Шивон поджимает губы, на разбитых и вновь воскресших смотреть не может, отворачивается, будто отойти — значит избавиться, заглушить разум, убеждая его в долбанной иллюзии реальности, прося небеса обернуть все кошмаром, от которого рано или поздно проснёшься, увидишь вновь солнце и обнимешь в беззаботном счастье семью.

Но альфа на куски разрывается именно потому, что позади — страшная и суровая судьба, сковавшая, сломавшая, обездолившая.

Перевороты галактик возможны в минуту, когда тигриный глаз ловит укротителя, музу, бестию — все, ради чего не сгубил себя своими же руками. Юнги обретает себя в наносекунды, когда ощущает мягкость персиковой кожи, принимающей его камином в смерчи, приютом в апокалипсисе, оазисом в бесконечной саванне.

Аромат травящих легкие цветов, его огненные, как лава внутри зверя, волосы, его сладкая улыбка и сощуренные глаза — морфий, вечный наркоз в череде жёстких боев. Но маленькие ладошки его пантеры, вмещающие в себе тепло вселенной — больше, чем Юнги заслуживает, но все, в чем нуждается, чтобы сделать очередной вдох. Эти ладони гладят его обрубленное войной лицо, исцеляющей водой в кровь проникают, очищают, оставляют его человеком.

— Неужели тьма не закончится, Юнги? — на грани плача шепчет Чимин, прильнув к нему всем телом. Он заглядывает в нежные глаза зверя, находя в них своё треснутое отражение. — Неужели зло так беспочвенно, что поглотит нас?

Юнги отрицательно качал головой, приложив большой палец к его малиновым губам.

— Тш-ш, mi musa. В этой войне будет пролита только их кровь. — не вселяет света в душу альфа, но добавляет утешением: — Тьма закончится, Чимин. После каждой чёрной ночи наступает новый день, и наше солнце скоро взойдёт.

Омега строптиво отступает, всецело вверяется, обнимая, будто завтра — далекий, лживый мираж.

Чонгук в гребанной прострации наблюдает за другими, пока у самого внутри — блядовая марианская впадина, затопившая его мёртвые внутренности. Надежда на рассвет родится только после касаний его зверя, вещающих ему позволения жить дальше.

Холод с ног до головы окутывает, как ледяная лавина. Венозная синева пульсирует, дрожью к пальцам поступает. Чонгук волю по крупицам собирает и выходит из гостиной, по темно освещенным коридорам ориентируясь, настигает лестницы и быстро бежит вниз.

Голос льва отражается от глухих стен здания, путеводной нитью, как Тесея из лабиринта выводит. Тэхён оборачивается на шум шагов, дозой кокаина вдыхает любимый запах. Он бы его своим личным сортом сделал, дикостью иссечась, затягивался бы с кайфом. Видеть его сломанным, мутным оттенком прежнего себя — ножевыми поперёк старых, кровоточащих ран.

Тэхён в правильности своего решения пуще убеждается: но проклинает сотками, ведь поздно.

Хищник не успел оглянуться, как жертва встала на его защиту, нарушив табу джунглей.

Промаха и дыр в хрупкой душе омеги никогда себе не простит. Потому с тяжелым взглядом вынужден отвернуться от наркотика, сладкого яда, своей гордой лани, смеющегося ребёнка, розовой нимфы. Тэхёну роком проигрыша, выстрелом наповал — надломленный от боли крик омеги, падение его на колени, мириады расстройств и помешательство на тонкой грани безумия.

— За что?

Ненависть и молебны о возвращении переплелись в любимом голосе — колыбельной в зимнюю ночь, мягким кнутом по шкуре.

С Тэхёном блядски больно, Чонгук ощущает потрошения органов, гибель души своей, лишающей его звуков. С Тэхёном блядски больно, но без него — бессмысленно, незачем, никак. Чонгук в его внутренностях дом обрёл, по венам выпирающим струится, дыхание ему заменяет. Как выйти из сросшегося со своим собственным тела, как заглушить обречённое биение сердца, как приказать ему не любить, не задыхаться, не тянуться?

В роковой день, когда Чонгук раскроет ответы, он будет свободен от блядской гаммы болезненных чувств, доводящих его до синдромов и койки.

— Мингю, оберегай его.

Хриплый, но чужой баритон альфы — мучительное наказание, выбивающее из шаткого тела последний дух. Чонгук раскрывает дрожащие губы в немом крике, ударяя кулаками по бетонному полу.

— Монстр! — вопит омега ему вслед, ломаясь в новом потоке рыданий, оставивших от него целое нихуя.

Юнги выбежал на шум, замедлившись, перекошено оглядел подрагивающего Чонгука, затем с нарастающей злостью посмотрел на брата — но по одному его убитому вместе с душой омеги понял все.

Тэхён долг на пьедестал возвёл, через себя переступив, утробный рык льва ебанул ему обратно в глотку. Он обязан клан защитить, вернуться на улицы проклятого города, что могут быть захвачены недремлющим врагом. Он план разработал: взять отряд бойцов и отправиться на разведку, очистить территорию от шакалов — иной миссии в этой кровавой ночи не существует.

Тэхён сжал тянущиеся к нему блядским магнитом руки в кулаки, мужества чудовищного набравшись, чтобы без попятных отвернуться. Юнги поджал в боли губы, опередив вскочившего Чонгука и прижав его к своей груди. Омега из истощенных сил колотит его широкие плечи, моля отпустить и крича проклятья в спину своего альфы:

— Монстр, блять, монстр! — разрыв связок ощущается близко, но измученному голосу плевать. — Пошёл ты нахуй!

Чонгук к черте обморока верно подходит, мутным зрением видя уходящего хищника. В ночных глазах созвездия погасают один за другим, темнота покрывалом беспросветным заволокла галактику. Юнги с надломленным взглядом обнимает его, прижав за макушку и прося успокаивающе на ухо:

— Чонгук, пожалуйста, пойдём со мной.

Омега истерично качает головой, не разбирая мира из-за блядских слез, хрипа, закатывающихся глаз, перед провалом в вечность шепчет отчаянно:

— Мой нежный зверь..останься.

***

От бетонных стен отражаются истошные вопли, грязный пол заляпан кровью, на ржавую металическую трубу за цепи подвешены два бойца, голые торсы которых рассечены местами так, что видно кости. Их бьют длинными палками, обтянутыми кожей, но из разбитых губ вырываются лишь болезненные рыки и кровь.

На потрепанном старом диване разлёгся Кай, положив одну ногу на подлокотник и лениво протирая лезвие катаны до блеска. По периметру склада на охране стоят самураи, со скривлёнными лицами наблюдая за пытками, но не произнося ни слова.

Чанель с непроницаемым, но раздражённым из-за зверства вокруг взглядом буравит Лэя, с животным оскалом исполняющим наказание.

— Говорите, ебанные члены, как вы закинули бомбу в трюм?

Жесткие удары по коленам, звук ломающихся постепенно костей и утробные вопли бойцов, пойманных в океане, пока переплывали, исполнив приказ подорвать вражеский корабль. Затем — тишина, преданность до гроба.

Кай ухмыляется, понимая, но не веря в безграничную верность. Он приподнял бровь, критично осмотрев зеркально-чистую катану и скучающе выдав:

— Дерьма вам в рот, уебки. — альфа встал, помня фокусы Равенсара с его пленёнными самураями и желая ответить тем же, взял разогретую на углях железную палку. Лэй учтиво отошёл, как бесом поражённый, не переставал ухмыляться. — Думаете, можете лезть на наши территории, товары подрывать, а потом как сраные крыски сбегать? — на последнем голос его срывается на рык, и от выжигания клейма на изуродованных телах его останавливает только вошедший Мино.

— Глава, — он согнулся в поклоне, струхнув слегка под убийственно-недовольным выражением лица альфы.

— Какого хуя ты отвлекаешь меня от важного занятия? — процедил Кай, в пекло сжёг его одним взглядом.

Мино поиграл желваками, смелее доложив:

— К Вам важный гость.

Кай заинтересованно обернулся к нему, с предвещающей расправу усмешкой глянув на заложников, затем обратился к блондину:

— Зови.

Альфа в диком оскале облизнул губы, в ожидании пригубив терпкий коньяк. Он изучающе, как хищник будущую жертву, осмотрел вошедших молодых альф, осмотренных его людьми на наличие оружия.

— Какие самцы пожаловали в наше скромное логово, — устроил клоунаду Кай, с насмешкой глянув на подходящего ближе альфу. Лэй попытался загородить ему путь, но глава жестом указал ему не мешать. — Кто вы и за каким хуем приебались? — серьёзнее сказал он, посмотрев прямо в горящие вызовом глаза смельчака.

Альфа напротив уверенно стоял, за ним — парочка его подручных в солидных костюмах, как и их предводитель, цепко следящие за каждым шорохом вокруг. Кай ухмыльнулся на их напускную высокомерность не считаться с теми, с кем связались, но твёрдый голос альфы отвлёк от мыслей о тысячах способах разрезать их на куски.

— Я — Чон Джэхён, сын мэра Сеула, дом которого вы сегодня ночью атаковали. — речь его произвела впечатление на главу, что с лёгкой усмешкой взглянул на него:

— Жаль было поганить праздник, но под вашей крышей находись долбаебы, которых я хотел уебнуть. — поставил перед фактом Кай, не заметив изменений в непоколебимом лице напротив.

Джэхён наслышан о войне двух кланов на территории страны, не вмешивался бы сотни лет, если бы не блядские чувства забрать крышесносного омегу из лап чудовища. Увидеть его в грубых руках дикого альфы — предел для его жаждущей справедливости души, аморальность для принципов рыцаря, которым его воспитали.

Спасти считает своим пожизненным долгом, себя вверил Чонгуку с первого взгляда.

Потому действует по старому принципу: «враг моего врага — друг мой», забывая ему на время облаву на один из десятков домов отца, но в далеком будущем обещая отомстить за честь своей семьи.

— Похуй на то, что было, мирные люди не пострадали — главное. — говорит Джэхён, с минуту помедлив, затем, смотря в сверкающие опасностью глаза, добавил: — Меня привела к вам общая цель — стереть Ким Тэхёна нахрен с этой земли.

Самураи метнули на него удивлённые взоры, мельком осмотрев его людей с каменными лицами. Лэй приподнял бровь, толкнув язык за щеку и пересекнувшись взглядом с недоверчиво уставившемся на гостей Чанелем.

Кай скалится на последнем предложении альфы, нечитаемо, но с искорками азарта сверля его, затем протягивая широкую ладонь. Джэхён довольно ухмыльнулся, крепко пожав его руку.

***

Тачки в беспросветной ночи едут наперегон, блеснув колёсами на миг, теряются в череде новых поворотов. Голоса по рации передают, что территории чисты, но ему блядски паршиво на самом дне. Мысли не о гнусных врагах, бомбящих семью и город, но о единственном дорогом, оторванном от звериного сердца. Лев рычит утробно, молить вернуть утраченное, ускользающего из мощных лап призрачным шлейфом.

Лишь он знает, каких болей, шрамов ему стоит решение. Нечеловечное, жестокое, обугленное.

Ночь темными щупальцами обволакивала их, приятно холодила рассудок, но не хмельные чувства, умертвить которые согласился бы с кайфом.

Они ему крышу снесли с первого вдоха, ядом клубничным осели в лёгких, выхода наружу не находя.

Тэхён откинул голову на спинку сидения, кинув злобно рацию на заднее. Рядом сидящий Хосок учтиво молчит, потирая подбородок пальцами и задумчиво поглядывая на мечущегося на перепутье брата.

— И все же я не понимаю, hermano. Зачем доставлять ему такую рану, она ведь не заживает нахуй. — изрёк он, проницательным взглядом буравя Тэхёна.

Тэхён отрицательно мотал головой, несдержанно ебанув по рулю и процедив сквозь зубы:

— Pajuo, я должен. Должен отречься сейчас, иначе потеряю всех.

Хосок поджал губы, отвернувшись и не успев раскрыть рта, как брат резко вышел из рабочего джипа.

— Куда, бля? — окликает его альфа, но Тэхён не слушает, открыв багажник и достав из него железную биту с шипами. — Chingar, что творишь? — рявкнул Хосок, когда брат с дурным рыком начал дробить покрытие машины.

Его глаза горели жарким огнём, ярость в кулаки влилась, обрушивающие гнев на машину. Тэхён утробными воями, криками крушит все, что попадётся вокруг, грозится, что вломится прямо к Хоккэ.

— Almeja, hermano. Я, pillas, должен. Должен вытравить его из себя.

Имя Чонгука в груди вместо каменного сердца бьется, его смакует на языке, жадным до чужой крови. Вихрем занесся в душу зверя, распотрошил и себе присвоил. Он в его джунглях строптивой ланью ступает, взор хищника навечно приковывает, соблазняет, влечёт.

Хосок перехватывает его за грудки, боль с рыками на двоих поделена, но руки связаны, а выбора не предоставляют. Он прижался носом к затылку брата, орет, пытаясь вразумить:

— Calmese, брат, calmese.

Тэхён рявкает маты, отрывается от него и смотрит дико на помятый везде джип, вытащив из несломанного багажника бензин и разливая его по покрытию тачки.

— Нет, murrda, нет. — заебанно вздохнул Хосок, с выжранными нервами наблюдая за поехавшим альфой.

Тэхён чиркает зажигалкой, подсвечивая и сумасшедше смотря на мгновенный огонь, охвативший джип. Такой же пожар внутри него жжётся, клетки губит, разум к чертям хуячит.

В блядском пламени он видит родные, мерцающие созвездиями глаза, мягкий сахарный смех и изгибы алых губ. Молится и рвёт в клетку в отчаянии, что не может бросить в огонь бешеные чувства, хлеще цунами и кокаина влезшие в звериное тело.

***

Особняк Чон патрулировали вооружённые бойцы, беспокойная ночь казалась вечной, пока небо не заиграло светло-бежевыми и голубыми тонами в предверии восхода. Пронизывающий кости ветер треплет листья пальм и срывает хрупкие бутоны багровых роз, раскаты грома ударяют по крышам. В гостиной неяркий свет из окна, в остальных комнатах темнота, за дубовым столиком сидят Минхо и Шивон, погруженнные в неясные мысли.

Альфы молчаливо уставились по разным углам, не говоря ни слова, пока сверху не донеслись шаги. Потрёпанный Чимин в желтой пижаме умоляющими глазами посмотрел на отца, сказав тихо:

— Там Чонгук..

Шивон резко поднялся с места, тревожно глянув на сына, затем поднявшись с ним наверх. Омега скрутился на своей кровати в клубок, не реагируя на шум, на мир. Он не спал в мятежную ночь: мысли раздирали его на куски, душа рвалась к любимому зверю, но собственное тело ослабло настолько, что не вынесло бы и мили.

Братья заснули рядом с ним на кровати, иногда пробуждаясь от кошмаров и поглаживая его мертвенные конечности.

— Чонгук, — мягкий до боли голос отца — порыв к новой истерии, ведь переживания первого в его жизни мужчины — безнадежный катализатор. Омега чувствует его крепкие, защитные объятия, льнет к его широкой груди и беззвучно плачет, сжимая его льяняную серую рубашку.

Шивон успокаивающе гладит его по спине, предплечьям, душа внутри гнев, ярость, желание резать. «Я убью его», — выводит в сознании обещание он, прижимая к себе самое маленькое чудо, самый драгоценный подарок в своей жизни.

Его отцовское тепло слишком особенное, несравнимое ни с чем, оголяет каждый нерв и выходит наружу одинокими слезами.

— Я не могу больше летать, отец, — захлебывается в немом крике Чонгук, слушая быстрое биение в чужой груди и вжимаясь в надёжное тело сильнее.

Шивон с отчаянием поглаживал его макушку, прося не говорить так и утешающе посматривая на Чимина, сломленно оглядывающего брата. Альфа одним призывным взглядом подозвал его к себе, прижав по другую сторону лохматую рыжую головушку.

«Как в детстве».

В детстве, когда сердце не разрывалось от пагубных мук, когда беззаботные улыбки лились океаническим потоком, когда счастье было так необъятно, что безудержно исчезало из протянутых вслед рук. Персиковые деревья, треснутые коленки и звучный детский смех — все позади, запечатано в воспоминаниях и временами кровоточит.

Шивон помнит каждый чертов день, проведённый с маленькими омегами, радость жестоко ослепила его: не заметил, как они вырвались из отцовских объятий, как пали неумело в грязный мир, рвущий их пополам.

Чонгук понимает его боль теперь, жалеет мириады раз, что дерзко решил вспорхнуть.

Только потеряв начинаешь ценить, только разбившись начинаешь бояться.

Чонгук не хочет больше познавать сладость полёта, ведь в конце — ободранные перья и увечья. Раны затянутся, шрамы заживут, и он снова воскреснет, только ко бы он скрутился в родном гнезде, прижался к тёплому телу отца и остался так навеки.

Омега не спал уже сутки, потому Шивон, переживая за его шаткое здоровье, просит немного вздремнуть. Чонгук послушно кивает головой, потому рядом с ним — покой и забвение, избавление от ненастий и свободное дыхание.

Чимин с тревогой наблюдает за мирно заснувшим вскоре братом, затем отрывается от груди отца, все ещё поглаживающим Чонгука по спине.

— Позови Джина, — попросил Шивон, внимательно глянув на непонявшего сына. — Он вколет ему снотворное, и мы отвезём его в больницу.

Омега хочет возмутиться, но строгий взор отца — пресечение любых слов.

Чимин кротко встал и вышел из комнаты, последний раз с сожалением обернувшись на крошечного для выпавших на его долю испытаний брата.

***

На больничной койке под бездушными проводами накачанное снотворным тело мерно дышит, сквозь распахнутые прозрачные шторы просвечиваются иглы лунного света. Они полосами отражаются на полу, белых одеялах и стенах. На маленьком синем диване сидит Джин, обнимая себя за плечи и затравленно, отрешённо смотря на заснувшего Чонгука. Смесь тошнотворных препаратов, вкачанных в него — виновные уколы вдоль груди. Но на перепутье вдруг не осталось другой дороги, земля соединилась в одну шаткую тропу — нанести меньший вред, чтобы вытащить из бездны, в которую Чонгук бесконтрольно падает.

В палату, тихо отворив двери, заходит Намджун, тревожно глянув в сторону койки, затем на своего омегу. Джин поднял на него опустошенный взгляд, будто внутри выцвели сады в безнадежном ожидании восхода. Ломота теперь ощущается в конечностях, несгибающимся под напором боли. От мыслей, рвущих на части, не спрятаться под покровом спокойствия, что теперь далеким миражом исчезает от него в бесконечной пустыне страхов.

Намджун флюиды его тревоги чувствует, внутривенно связан с ним, потому осторожно берет за ледяную ладонь, целуя тыльную сторону. Изящные руки отдают мраморной синевой, сжимают собственную руку и отдаются в его объятия, как в чертов спасительный ковчег.

Джин верит и молится на очерки своей души: когда наводнение затопит планету, когда моря иссохнут до последней капли воды, когда горы рассыплются прахом — Намджун будет рядом. До смерти защищать и оберегать, держать его за дрожащую руку и тёплым дыханием воскресать к жизни.

— Я боюсь, Намджун, — признаётся омега. Склепы внутри разрушены, нагая правда вырвалась наружу с сломленных отчаянием губ. Джин прикрыл глаза: на ресницах заблестели слёзы. Он сильнее прижался к груди альфы и посмотрел на беззвездное, темное, как их блядское настоящее, небо. — Боюсь, что один выстрел окажется роковым, перечеркнёт судьбы каждого из нас.

Намджун понимает его страхи, по крупицам, как плотный снег с приходом весны, тающие надежды. Его жизнь — это секунда, гребанное сейчас, позже — недостижимая роскошь, уверенность в будущем — насмешливый анекдот судьбы. Он гладит мягкие пряди омеги, подняв его подбородок и заставив посмотреть в гипнотизирующие глаза.

— Игры со смертью вошли в привычку, Джин. Я обречён на это до последней капли своей крови, но пролиться ей дам только за тебя и семью. — альфа проводит пальцем по его щеке, вытерев бегущую слезу.

Джин безнадёжно качает головой, глянув в сторону спящего Чонгука.

— Они не закончатся, пока кто-то не погибнет. — венка на шее омеги пульсирует, в глазах беспричинное осуждение, жгучая ненависть к предначертанному. — Наша семья уже рушится, даже если не физически — морально. Мы ломаемся, как фарфоровые куклы, мирно стоявшие на полке, пока нас не выкинули на минное поле. — Джин сжал солёные губы, треснутым вдребезги взглядом смотря на поражённого альфу, продолжая запинающимся голосом: — Я могу выстоять только ради семьи, Намджун, но когда кто-то из них ранен — это моя рана, я сбиваюсь с пути и гибну вместе с ними.

Намджун перевёл тяжёлое дыхание, все время его откровения смотря на невинного Чонгука, теряющего в этой войне самое необходимое, чтобы не загреметь прямиком в психушку — разум.

— Ты про него? — после гробового молчания произнёс альфа, удержав Джина, когда он хотел вырваться из объятий.

Омега кивнул, глотая ком, щупальцами чудовищ теребящий внутренности. Намджун предпочёл бы эшафот угасанию света в его глазах цвета тёплой сепии.

— Что за хуйня творится с Тэхёном? — вдруг проникшимся ядом голосом сказал омега: инстинкты вышли на свободу, вопя защитить чадо. — Он сведёт моего мальчика если не в могилу, то в психушку, ты понимаешь это?

Намджун поиграл желваками, уведя затаенный взгляд в окно: будто луна могла обрушиться на их судьбы освобождением.

— Дьяволы его разберут, Джин, дьяволы. — глухо отозвался альфа и привлёк его вновь к своей груди, исцеляясь его нежным запахом, частым дыханием и мелкой дрожью.

***

Озноб прошёлся по оголенным участкам кожи, будоража кровь и призывая к восстанию. Расплывчатые мысли все ещё вились чертями вокруг былых кошмаров, колющими осадками рассыпавшихся в нутре. Виски долбит приказ очнуться ото сна, выплыть на поверхность и протянуть руки к солнцу, обогреющим их вместе с замёрзшей среди глыб душой.

Перед глазами образ любимого зверя — точка невозврата, источник стихийный бедствий и катастроф внутри. Он к жизни побуждает блядской болью, напоминает, что в груди все ещё бьется маленькое сердце. С кровоподтёками, шрамами, ожогами.

Чонгука заставляют открыть глаза неуёмные, фантомные ссадины по всему телу. Он мутным взглядом обводит палату, остановившись на окне, за которым зиял мрачный вечер. Густые облака плыли по угрюмому небу, предвещая в скором времени крупный дождь. Омега на негнущихся ногах подошёл к дивану, ёжась от неприятного холода, покрывающего кожу мурашками.

Он подобрал с подлокотника махровый абрикосовый кардиган, накинув на белый топ и, глотая комок гвоздей, прокалывающий гортань, повернулся к выходу. Его не замечают прохожие больные по коридорам, что будто сужаются вокруг него, дерут на части. Только запах его призывает обернуться, неуловимый, лёгкий, но до одури сладкий. Чонгук сам ощущает в нем примеси тошнотворной слабости, грозящей ему иссыханием.

Запахи чужих людей смешиваются в единое разносортное месиво, ноты медикаментов в нем подступают рвотными позывами. Чонгук обтирает горящий лоб, лицо ладонью, и часто вдыхая, бежит на улицу.

Чистый сумеречный воздух проникает в него, как оазис, аккордами его пресытиться не может. Омега озирается в больничном дворе, где снуют врачи, подозрительно осматривая его и проходя мимо. Ряд цветущих деревьев разносит по округе сильный запах листвы, фонари на парковке освещают мигающие фарами подъезжающие авто. Чонгук напряг зрение, обнаружив среди тачек свою ламбо.

Родной запах нейроли занесся в легкие, омега прикрыл глаза, позволив утянуть себя в объятия. Джин к груди его настойчиво прижимал, ощутив, как резко кольнуло внутри, когда Чонгук вдруг вырвался, с упреком и гнетущей обидой смотря на него. Намджун стоял позади, засунув руки в карманы и настороженно глядя на них.

— Зачем вы снова напичкали меня? — громко завопил Чонгук, крик его ножевыми душу раскромсал. Суровый ветер подул с юга, ворвавшись холодом в волосы и кожу.

Когда боль притупляется, на сцену выходит отчаяние из-за слабости, злость из-за бессилия.

Джин в гребанном понимании поджал губы, но ринуться снова ему не дали. Шлейф призрачный ускользает из его протянутых рук, так птенец гордо улетает из гнезда с поломанными крыльями.

Чонгуку естество выжигает иссечённая ярость, жгучая ненависть втравляется в вены. К единственному тянутся плоть, душа, мысли. За ним в пропасть, в провал, в пекло.

Омега обхватывает свое лицо подрагивающими ладонями, как в припадке осматриваясь, ловя дрожащими губами нужный воздух. Мир кружится, как чертовый спиннер, а он внутри как одинокая лань, застрявшая в ловушке.

Чьи-то мягкие пальцы накрывают собственные, разворачивают к себе. Чонгук волю в кулак пытается собрать, обнимая в ответ брата, шепчущего ему на ухо успокоения.

— Чонгук, давай зайдём обратно, — просит Уён, ласково улыбаясь и держа его морозные руки. Джин несмело подходит к ним, умоляющими, беспокойными глазами смотря.

Чонгук чувствует, сожалеет, извиняется.

С парковки доносится сигнал машины, сотрясший безмятежное небо в пастельно-синих и оранжевых тонах. Хосок засовывает ключи в карман классических черных брюк, кивнув омегам и в упор глянув на Чонгука.

— Que tal, Бэмби? Не пугай нас так. — усмехнулся альфа, встав рядом со своим омегой. Уён словно зачарованный и впервые смотрел на него, кротко прижавшись к его груди послушным котёнком.

Чонгук слабо, но искренне улыбнулся ему, направившись под руку с Джином обратно в больницу.

— Я хочу домой, — по-детски шепнул он Джину, вызвав мягкую улыбку на его встревоженном лице.

— Сейчас поедем. — ответил омега, впившись взглядом в понятливо усмехнувшегося Намджуна.

У входа в больницу обоняние притупилось, затем его сотряс удушающий запах мускуса. Чонгук притормозил, схватившись крепче за дядю и давя пожарище гнева, разгорающегося внутри. Он метнул взор на двор, где с обратной стороны шагал Чон Джэхён с подручными, долгим охмелелым взглядом проникая в само нутро. Вперемешку со злостью омега ощущал смущение, пыл на щеках и колики в пальцах, чтобы вдарить ему по благородной физиономии.

Джэхён на мгновение застыл, но скорости не убавил. Блядская красота омеги катализаторам действовала на нервную систему, херачила ее вместе с мозгом. Он плавился в чёрных звёздных глазах, мучился и метал, что не его. Не в праве коснуться, прижимать к себе, когда, сука, захочет, целовать до кровавых струек алые губы, называть его своим, пока втрахивает в кровать.

Томительное, запретное желание не умалилось, горело в нем сильнее, жарче. Он нарек себя его рыцарем, что должен спасти из лап свирепого дракона, заперевшего его в клетку своей жестокости.

Чонгук нахмуренно посмотрел на огромный, до чёртиков красивый букет багровых пионов в руках альфы. Его кромсало на куски от неправильности, абсурдности реальности.

Джэхён не должен. Чонгук не в праве принадлежать кому-то, кроме Тэхёна.

Потому что иначе — табу, крушение, смерть.

— Куколка, — позвал его хриплым голосом альфа, и Чонгук вырвал руку из ладони Джина. Искрометный взгляд против пронизывающего насквозь Джэхёна — Чонгук, кажется, с позором проигрывает, отведя свой.

Намджун и Хосок в ошалелом непонятии разглядывают его, и первый с неуверенной ухмылкой говорит:

— Это сын мэра, который сцапался с братом.

— Он бесстрашный или ебанутый? — насмешливо кинул Хосок, переглянувшись с Уёном, уставившимся на чужого альфу.

— Скорее, все вместе. — отозвался Намджун, неотступно наблюдая за Чонгуком, медленно подходящем к альфе.

— Мне сказали, ты в больнице. — начал неспешно Джэхён, с упреком глянув на глав. — Не удивлён, эти преступники и похуже доведут.

Хосок стиснул зубы, процедив ядовитое «щенок», но брат остановил его и ринулся на разборки сам.

Чонгук вздёрнул подбородок, проникая в душу сладким ароматом, заседающим похлеще никотина. Джэхён его наплывом жадно вдыхает, неотрывно глядя на матово-бледного, но бросающего вызов вопреки слабостям омегу.

— Уходи и больше не возвращайся. — бросил сердитым голосом Чонгук, сверкнув одинокой звездой в темном небосводе своих глаз.

Джэхён велся лишь на нежность его черт, на океан мягкости, скрытый, запертый внутри, до которого добраться — главная цель.

— Не тому дерзишь, куколка. — усмехнулся добро альфа, жирно намекая на глав.

Уён и Джин не успели удержать Намджуна, что, прорычав «murrda cabron», загородил собой Чонгука, бешеным хищником смотря на альфу. Джонни предварительно встал рядом с другом, молчаливо рассматривая его.

Банда Джэхёна выстроилась за ним, показательно тронув пазухи. Хосок хмыкнул, бросив насмешливое:

— Молокососы умеют держать оружие?

Джэхён подарил ему в ответ выводящую из себя ухмылку, выжидающе посмотрев на Намджуна.

— Зайди обратно, Чонгук. — рявкнул через плечо Намджун, на что омега с затаённой обидой глянул на него, затем с оголенной ненавистью — на Джэхёна.

Уён сжал руку брата, уводя в больницу и беспокойно оглядываясь на оставшихся на улице альф. Джин трелью барабана ощущал тревогу, обернувшись в тот момент, когда Намджун отшвырнул на землю букет альфы и схватил его за воротник пиджака, после чего его подручные наставили на альф свои пистолеты. Омега не успел вскрикнуть, как Джэхён жестом заставил их убрать оружие, оттряхнувшись от захвата.

Хосок зашёл за ними, подгоняя быстрее зайти в палаты.

— Почему ты оставил его одного? А если они его убьют? — истерил Джин, хмуро смотря на альфу.

— Они его не тронут, идите наверх. — ответил необнадеживающе, но уверенно Хосок, с отвращением и гневом посмотрев на новую занозу в их задницах. — Где Мингю? — вдруг разозлился он.

— Я послал его за едой и вещами для Чонгука. Что такое? — встревожился Джин, открывая двери.

Хосок задумчиво толкнул язык за щеку и помотал головой, отмахиваясь от ответа. Пока омеги заходили в палату, он, не моргая, следил за ними, поймав уходящего Уёна за локоть. Омега сложил ладони на его груди, подняв вопросительный взгляд.

— Не оставляй его одного, niño. — попросил Хосок, погладив большем пальцем его пухлую щеку и поцеловав ее.

Уён кивнул, отлипнув от него и зайдя в комнату.

Чонгук неподвижно сидел на своей койке, вперив мертвенный взгляд в стену и блядски мучительно рассуждая так, что мысли рвали его между собой. Бездействие — золотая клетка, в которую заточен, и выход найти — миссия его. Пред судьбой колени склонять не желает, марионеткой в ее жёстоких руках быть устал. Потому незаметно для брата, сидящего рядом и тихо переговаривающегося с Джином, берет с тумбы ключи от ламбо и осторожно поднимается.

— Ты куда? — встрепенулся Джин, пристально глянув на него.

— В туалет, — заявил Чонгук, добавив колкое, но лишь из-за обиды: — Нельзя?

Джин отвёл виноватый взгляд и одобрительно кивнул. Уён с лёгкой усмешкой наблюдал за ними, и когда брат вышел, сказал неутешающе:

— На его месте я бы послал вас всех нахуй, — омега не отступился под грозными глазами дяди и продолжил: — Чонгук не больной и не псих, Джин. Он хочет знать правду и его нельзя в этом винить. Он, fuck, не ребёнок, вы не можете заточить его и заставить слушаться.

Джин обречённо прикрыл глаза и потёр виски, выдыхая проигранное:

— Я знаю, Уён. И в этом вся катастрофа.

***

Чонгук легкими шагами идёт вдоль ярко освещённых коридоров с бело-голубыми стенами, цепко осматриваясь в поисках Хосока. Он замечает Намджуна при выходе из больницы и резво прячется за одной из стен, выглянув на миг, чтобы увидеть возвратившего Мингю с пакетами, которые альфа отобрал и указал телохранителю на другой конец коридора.

Чонгук припоминает, что в этом крыле находятся уборные, потому быстро бежит туда, опередив Мингю и прижавшись к углу. У входа в уборную альф стоит раздражённый Хосок, кроя испанским матом свой телефон и нервно вышагивая периметр. Чонгук почти сливается со стеной, прислушиваясь к приближающимся шагам, напрягаясь всем телом.

— Cojones, где этот imbecil? Ебать тебя, Мингю, где этот сукин сын Тэхён?

Сердце пропускает болезненный удар при любимом имени, омега прикусывает губу и молится о трезвости. Ответа не ловит, боится, что могли его застукать, и висит на грани плача, когда слышит то, что хуже блядской казни через повешение, больнее ножевых по тонкому телу, безжалостнее ударов хлыстами по оголенной коже.

— Он в борделе.

Чонгук зажимает ладонями рот, из которого едва не вырвался истошный крик, друщий его глотку. Ноги нечеловечно подкашиваются, он опирается на стену: гравитации больше нет, галактик нет, звёзды потухают в предсмертном плаче.

До слуха доносятся маты Хосока, плывущее сознание мимолётом ловит название борделя, пока в глазах влажная пелена рушит его мироздания. Трудно притворяться, что в груди завядшие цветы не осыпались насовсем, растоптанные, униженные, почерневшие от череды увечий.

Не помнит, как вышел на улицу, как завёл чёртову тачку и смог вырулить на дорогу, как нажимал на газ сквозь беззвучные слёзы, но громкие вои и удары по всему, что придется.

Ночь коварной спутницей следовала за ним, бросала цветные отсветы фонарей на покрытие ламбо, мощные колеса которой рассекали проклятый город, ставший для омеги темницей.

Чонгук кулаками бы разгромил навигатор, все ближе ведущий его к точке невозврата. Кварталы с каждым метром пустеют, и вдалеке начинает виднеться темно-бордовое здание в несколько этажей. Ворота из чёрного металла раскрыты, у входа люксовые автомобили и два бугая в классических костюмах. Омега похож на заблудшего, павшего с небес ангела в белых джинсах, топе и абрикосовом кардигане. Взгляд его потерянный, отчуждённый, а пальцы сжимаются в страхе, боязни грядущего.

Он кутается в кардиган, как загнанный в ловушку оленёнок, избегая смотреть на проходящих мимо похабных альф, свистящих при наглом рассматривании. Он не замечает одного, что, с удивлением вспомнив его, заходит обратно в бордель.

Понимает, за чем, за кем пришёл, с осколками, больно впивающимися в душу, подходит к охранникам, прося впустить его. Один из альф насмешливо поднял бровь, опасно наклонившись к нему. Чонгук отшатывается, как от языков пламени, вдруг задевших его. Он отводит расплывчатый взгляд в сторону, но слышит презрительное альфы:

— Тебе восемнадцать есть, малыш?

Чонгук глотает желание заехать ему по мерзкой роже, поднимает голову и выдавливает из себя надменное:

— Мне нужно поговорить с одним человеком, впустите, иначе пожалеете.

«Ошибка, ошибка, ошибка», — мантрой повторяется в груди, но он слишком долго боролся, чтобы сдаться из-за очередной баррикады.

Другой альфа, посерьёзнее и внушительнее, близко подходит к нему, отчего Чонгук с поджатыми от отвращения и ужаса ушками отходит.

— Оставьте его.

Омега узнаёт убийственно-спокойный голос Вонхо; облегчение накрывает цунами. Чонгук хочет улыбнуться ему, отблагодарить, умолять сказать, что Тэхёна здесь нет, что он, блять, ошибся.

Но надежды с грохотом рушатся, как хрустальная ваза. Чонгук на разбитые куски нарывается босыми ногами, они режут его дрожащие губы, струйки крови бегут по гортани в сердце.

Его нежный зверь, шептавший его имя ласково, любовно, теперь чужд, холоден и далёк, как покрытый айсбергами материк. Он гонит назад, цепи, сковавшие обоих в пагубных, всепожирающих чувствах, разрывает.

— Какого хуя ты тут забыл, Чонгук?

Разъяренный, до истощения чужой голос оглушает перепонки. Омега забывает, кто он, чей он, в безжалостных глазах монстра потерял все, что плотью и слезами обрёл.

Тэхён в расстёгнутой до груди чёрной рубашке, его бронзовая кожа пахнет холодом, от него за метры несёт чертовой смесью сладких ароматов. Ароматов, принадлежащих другим, которых зверь прижимал к себе новой ложью.

Они гасят обоняние Чонгука, кислотами выжигают внутренности.

На улице остаются только они и бледная луна: звёзды погасли не только на небе, но и в нем самом.

— Почему ты здесь, Тэхён? Почему от тебя воняет другими? Почему, — омега на миг задыхается: кислород отказывается поступать в отравленные легкие. Он с удушающей болью смотрит на когда-то самое родное, в эту секунду ставшее дьяволом. — Почему, блять, почему?

Чонгук связки надрывает, и первые слёзы бегут из прикрытых в бессилии и ненависти глаз. Тэхён не отводил бесчеловечного взгляда, подойдя так близко, но парадоксом находясь за мириады миль.

Его любимого зверя больше нет.

— Ты — клеймо на моей груди.

Тэхён швыряется словами, как кастетами, попадая прямо в израненное сердце омеги. Чонгук к нему влажный, умоляющий о пощаде взор возводит.

В его грубых руках — боль и улыбки, кара и воздаяние.

— Клеймо, которое я выжигаю. Тебя не должно быть ни здесь, — альфа указывает под рёбрами, и омега почти падает от слабости. Он часто мигает, безотрывно следя за его движениями. — Ни здесь, блядь. — он показал на свои виски: в мозгах зверя застряли только мысли о нем.

Чонгук слишком долго смотрел в бездну, и теперь бездонная вечность начала глядеть на него в ответ, засасывая внутрь без надежд на уцеление. Раскат грома и хлынувший дождь — отражение души омеги, его слёзы и метания в котле обреченных чувств.

— Я разрушаю тебя по частям, — хриплый голос альфы живет внутри Чонгука репитными нотами, — Ты не замечаешь, как ломаешься, и пока от тебя не остался только прах, спасайся, Чонгук. — он проникал своим тембром в каждую лимфу, заставлял вслушиваться и плакать сильнее. — Ты хотел стоять рядом со мной, но я не позволю, — выплюнул он, подойдя вплотную к содрогающемуся в рыданиях омеге. — Я выбираю за тебя твоё место: вдалеке от меня. Не приближайся к огню, и он не сожжет тебя.

Чонгук протянул бледную руку, чтобы схватиться за него, но альфа резко отошёл. Его зверь повернулся к нему спиной, оставил с выдернутыми крыльями и молебным криком.

— Тэхён, прошу тебя, — тихо произнёс омега, мизерными шагами встав позади него, ощущая его пламенный жар снаружи и выворачивающий наизнанку холод внутри. Чонгук прикрыл глаза и слабо обнял его, к хуям бросая свою гордость, уничтожая ее в месиве одичалых чувств. Он прижимается соленой щекой к его плечу, в последний раз вбирая в себя секундное тепло. — Останься, — с придыханием шепнул омега, и потерял все, что удерживало на проклятой земле.

Умерщвленная коронной стрелой лань упала на кровавые колени, испустив предсмертный реквием.

Монстр, обретший истинную сущность, покинул его зовущую душу, оставив в ней уродливые руины и вечные шрамы.

Чонгук зарывается пальцами в спутанные волосы, его тело метится в истерике, муки с неба капают на его сгорбленную спину, смешиваясь с слезами.

Обжигающая, словно раскалённые угли, агония струится по аорте, рвёт их повышенным градусом, и кровь забивает все его естество. Ему кажется, что она вытекает из раскрытых в немом вопле губ, течёт по пальцам, из глаз, брызжет из ключиц.

Швы срывают, незажившие раны ноют пуще прежнего. Гордая лань поражена сотнями беспощадных пуль в хрупкое сердце, король зверей сошёл карой к ней, отрубил ей по конечности, выдернул фантомные крылья, на которых ввысь возносилась.

Чонгук с треском упал на бренную землю, ударился о выступы скал, органы его разбросаны по валам. Он смотрит на свои разрубленные части тела, разрезанное на маленькие куски сердце, и из гортани рвётся надрывный крик. Его бросало в циклоны и анти, и каждая клетка молила о том, чтобы ее ударили током. Чтобы не терпеть блядской боли, рези вдоль вен, тошноты и головокружения.

Ноги сами поднимают его, собирают обрубленные конечности и уносят прочь от бездны, из которой Тэхён вышвырнул его.

Из обители, из гавани, из себя.

Чонгуку больше нет места в груди зверя: он высечен, выброшен, унижен.

Звуки прибоев долетают до слуха после долгих скитаний по грязному городу, чьи дороги навечно сохранили память о шатких шагах, полных невыносимой боли. Омега обретает дыхание в рокоте реки, черно-сапфирной с округлым каменистым берегом. Он возводит мокрые глаза к бушующим небесам, моля забрать его обратно, ведь на земле гибель в первозданном виде бродит.

Чонгук царапает своё лицо, глуша рыдание и крики, но в борьбе с истерией обречён на поражение. Мир начинает кружиться, как детская карусель, он в центре аттракциона, оглядывается по сторонам, но выхода из лабиринта страстей и ненависти не находит.

Он на секунду прикрывает глаза, тошноту подавить не в силах, состязаться с подступающим обмороком — пуще. Камни зовут его мягкой постелью, кроткие волны — манящей пристанью. Чонгук бросает себя в агонию кипучих ощущений, с последним взмахом ресниц падая в объятия темноты.

***

Сладковато-слизистый, на самом дне горький запах омелы проникает в легкие, призывая ко второму дыханию. Невесомое дуновение обжигает щеки, веки щекочет свежестью и приятной прохладой. По оголенной коже пробегается табун мурашек, дёрнувшиеся кисти рук вдруг замирают: двинуться нельзя.

Омега снова сильно шевелит руками, но нежные ленты прочно обёрнуты вокруг них. Под затёкшим телом — приятная пышная постель, но страх пробирается во все соединения, заставляя распахнуть глаза.

Чонгук часто моргает, привыкая к яркому свету, белизне комнаты и палящим лучам, озаряющим его лицо и согнутую, мощную фигуру на крае кровати. Медную кожу незнакомца ласкает игривое солнце, мышцы спины натянуты в такт жилистым рукам, опершимся на раздвинутые колени в потертых джинсах. Его лицо и торс повёрнуты к широкому балкону, где лёгкий ветер развевает прозрачные шторы и его слегка влажные волосы. На напряженном предплечье вычерчены четкие контуры тату застрявшей в круге саламандры.

Символ клана Хоккэ.