ᴅᴏʟᴄᴇ ᴠᴇʟᴇɴᴏ

Желтый макларен с ревом проносится по сырому асфальту, пахнущему остатками обильного дождя. Ночные огни отражаются на ярком покрытии игрой бликов, шины круто разворачиваются на повороте, вырывая тачку на долгожданный предьестал. Цепочка авто кружится в последнем круге, как в опасной карусели, где каждый ненасытен в жажде адреналина, скорости, признания. Вдалеке виднеется черта финиша, омега в коротких шортах покачивает бёдрами и вертит флажками, чтобы опустить их в знак приветствия сегодняшнего короля.

В «Коксе» нарастает ажиотаж, голоса зрителей все громче, заглушают биение сердец самих гонщиков, когда до победы остаются жалкие метры. Макларен с оглушительным визгом пересекает черту под маты оставшихся позади, за бортом. Машину окружает гудящая толпа, кричащая поздравления. Дверные шарниры автоматом приподнимаются, и Чимин выходит из тачки, поджимая в полуулыбке губы и проталкиваясь сквозь людей. На нем бордовая майка, облегающая тело, светлые джинсы, темные ботинки и чёрный чокер вокруг тонкой шеи.

Чимин поправляет рыжие волосы, растрёпанные из-за сильного ветра, и оглядывается вокруг. Он слышит позади дикий смех и прикрывает глаза, улыбаясь, когда любимые руки так крепко прижимают к себе сзади, а чувственные губы впиваются в собственные глубоким поцелуем. Юнги сжимает в ладонях его талию, вдыхая между поцелуем изящную вербену, пробуя малиновый бальзам омеги с его губ.

Чимин в него беспредельно, бесповоротно, беспощадно.

— Я знал: ты выиграешь, моя бестия.

Голос Юнги в самую душу, растрясенную его хриплым тембром, влюблённую в каждое имя, которым зверь нарекает его.

— Разве я мог подвести тебя? — улыбнулся Чимин, посмотрев в глаза альфы верно, словно он, как послушный рядовой, выполнил задание своего командира.

Юнги ухмыльнулся и, придерживая его за талию, повёл к их машинам.

Ряд отполированных, разукрашенных тачек тянется вдоль стоянок; альфы красуются у них, привлекая внимание развязно одетых омег, виляющих перед ними задницами в джинсовых шортах. На весь заброшенный район играет громкий трек, в барах разливают алкоголь, реками выпиваемый молодёжью.

Каждый миг юности выжигается здесь: на этих изъезженных шинами дорогах, в барах с соломенными крышами, в мутной жидкости, кипятящей кровь, разносящей чистый кайф по венам, в жаркой ночи с очередной пассией, под стоны которой просыпаются собственные пороки.

Розовый кабриолет окружили омеги в пёстрых одеждах, их писклявые голоса доносились до слуха Чимина, пока он проходил мимо. Юнги говорил ему что-то на ухо, но омега не улавливал, отвлекшись на презрительное лицо Сонхвы, сидящего на капоте кабриолета. Он положил ногу на ногу и покачивал носком блестящих туфель, осматривая Чимина с ног до головы. Когда взгляд цепких голубых глаз блондина переместился на руку Юнги на его талии, Сонхва не выдержал:

— С каких пор победы теперь достаются всяким шлюшкам?

Желчь в его голосе вызывала язвы на теле Чимина, а на губах — убийственную усмешку. Чимин вскинул голову и метнул на него надменный взгляд, против него — пара ядовитых глаз, готовых стравить своим жалом.

Сонхва склонил голову набок, ожидая его ответа. Юнги хмуро глянул на него, затем на заводящегося Чимина, готового вспыхнуть, подобно разожженной свече.

Чимин прикусывает губу: чертовски хочет подойти к сучке и придушить, но при Юнги — табу.

— Что за хуйня? — кидает Юнги, отведя взгляд от гневного, хотящего убивать Чимина на Сонхву.

Зверь Юнги надрывает рыками пасть: никто и никогда не посмеет оскорблять его омегу.

Альфа отпускает Чимина и двигается к кучке у розового кабриолета, не слушая просьбу остановиться. Во взгляде черти пляшут под танго, сжигают в огне движений всякого, кто на честь его любимых посягает. Сонхва не двигается с места, но в глубине красивых глаз страх заселяется.

Хищник надвигается на провинившуюся дичь, и ни одна дюна не сможет спасти ее от его гнева.

Чимин сглатывает от рвущей изнутри ревности, когда альфа подходит к блондину слишком близко и не оглядывается на него, не слушает. Безумная ухмылка Юнги предвещает расправу; омеги расступаются перед ним, но Сонхва остаётся сидеть на капоте. Юнги наклоняется к нему и ставит ладони по его бокам, заглядывая глубоко в душу и выворачивая ее.

— Шлюхам не пристало оскорблять других, — альфа смотрит на него сверху-вниз, приподнимая бровь. — Вспомни, как умолял меня взять тебя, за час до этого поскакав на хуе старого хрена за зачетку.

Юнги отстраняется с усмешкой от растерянного, пристыженного омеги, что не может на него взгляда поднять: чертовски смутил, чертовски сломил. Рядом стоящая его свита сдержали смешки, отчего Сонхва злобно глянул на них.

Юнги развернулся и пошёл обратно к Чимину, застывшему античной статуей, по мрамору которой кровавые трещины расползались от боли и страха потерять.

— Что ты сказал ему? — спросил Чимин, впервые видя омегу в таком состоянии.

В сердце ревность искрилась, обжигала больно разрядами. Чимин готов принимать от него все, кроме близости с другими: эти глаза с вечной ухмылкой на тёмном дне должны видеть только его.

Альфа засунул руки в карманы потертых чёрных джинс и проницательно посмотрел на него.

— Правду, mi musa. Пошли.

Чимин прикусил губу и без раздумий обхватил его лицо ладонями, целуя в губы настойчиво, доказывая каждой сучке и себе, что Юнги принадлежит только ему. По-другому — аномалия, незаконность и беспросветность.

Юнги усмехнулся в хмельной поцелуй, блуждая руками по его стройному телу, просящему его грубых ласк. Мимо проходящая толпа альф присвистнула при виде их пары, в самом центре стоянки трахающих друг друга в рот.

— Cojones, снимите себе комнату.

До слуха омеги донёсся раздражённый голос Хосока, сидящего в своём маззанти с открытой дверцей и нервно выкуривающим четвёртую сигарету.

Юнги разорвал мокрый поцелуй, проведя большим пальцем по мягкой щеке Чимина, порозовевшей от наплыва внимания. Он взял его за руку и отвёл к ряду их тачек, кидая брату насмешливое:

— Твой недотрах не ебет меня, hermano.

Чимин закатил глаза, пнув альфу в бок, пока Хосок выдохнул дым и послал ему фак.

Трек сменился на более зажигательный, оглушающий перепонки в край. До нового заезда оставалось несколько минут, гонщики готовились зажечь эту ночь, подогревая горящее желание зрителей увидеть шоу.

Юнги запрыгнул на капот своего ликана, вытаскивая пачку сигарет, чтобы прикурить себе, но Чимин хранителем с небес оказался рядом, кладя маленькие пальцы поверх его ладони. Альфа поджал губы, осуждающе, но с блядским пониманием глубоко внутри глядя на него, убрал сигареты. Чимин прижался к нему лбом, оглаживая его скулы.

— Пожалуйста, Юнги. Не губи себя своими же руками. — шептал омега, щекоча лицо своим дыханием, губами, ресницами.

Юнги чувствует себя никем перед ним: безвольным, выдрессированным зверем, обретающим силу только благодаря своей пантере. Без неё в пепел раскрошится, ядом себя стравит и пули в лоб пустит.

Юнги, сжимая его нежные щеки в ладонях, долго смотрит в его глаза цвета тёплого шоколада, цвета дома и камина, затем целует в макушку.

Хосок с доброй ухмылкой наблюдает за ними, зажимая сигарету между пальцами и, играя желваками, посматривает на дисплей своего телефона.

— Позвони своему истеричному брату и дай мне трубку. — бросил Хосок, буравя Чимина разожженным от злости взглядом.

Чимин вздохнул, сидя на капоте ликана рядом с Юнги и безнадёжно смотря на альфу.

— Думаешь, его абонент недоступен только для тебя? — прыснул омега.

Хосок устало погладил переносицу пальцами, ощущая, как каждый нерв покидает его строение, на прощание искреннее соболезнуя.

Уён в зад имел его терпение и выдержку.

Игры его вышли на новый уровень, но альфа с самого начала ни черта не смыслил, велся на его образ, влекомый его звонким голосом, проходил препятствия, выстроенные самим же омегой.

Хосок сомневается, сможет ли когда-то достичь долгожданного финиша, получить заветный приз: умаление дерзости омеги, его блядскую, на измученный конец, покладистость.

— Боюсь, брат, ты поседеешь раньше времени с ним. — ржёт Юнги, весело смотря на хмурого Хосока. — Какого pajuo, ты разве не сказал ему, что на переговорах ебашил?

Хосок откидывается на спинку водительского кресла, выпуская изо рта мутные кольца дыма. Он кивает головой в знак согласия, разблокировав экран телефона и снова набирая номер омеги. Бесячий голос автоответчика режет барабанные перепонки и остатки здравого смысла.

— Стерва, блядь, — рявкнул Хосок, выкинув сигарету и ударив пару раз по рулю. — Попадись мне, perra. — он протяжно вдохнул через нос, взглядом одичавшего хищника осматриваясь вокруг.

Резкий звук шин сотрясает дороги, ядерно-красная тачка, затмевающая пестрые краски в ночи, тормозит рядом с ними. В салоне на полную громкость врублен клубный трек, закладывающий уши. Десятки любопытных глаз прочно приковываются к машине, осматривая каждый уголок.

Хосок прилежным, обманчиво-спокойным зверем следит за тем, как дверь резво распахивается, как Уён неспешно выходит из авто, кружа голову пьянящим ладаном. На омеге блядские джинсовые шорты и темный топ-майка со спущенными плечами — мгновенная смерть альфы, его дикие инстинкты собственника. Коронным, нечестным выстрелом наповал — сетчатые чёрные чулки, линия пояса которых сплочена на талии, выглядывая из-за шорт. Массивные ботинки с каблуком делают его на несколько сантиметров выше; его излюбленный кожаный чокер и помада цвета американского-розового, строптивый и вызывающий взгляд кофейных глаз — вульгарная красота, которую Хосок получил наградой, не заметив обратную сторону медали — строптивый, непокорный дух омеги.

Хосок гиб и исцелялся сотни раз, война сделала его тело непробиваемым, а душу жёсткой. Но стерва, что сейчас перед ним — опасная зона, заложенная минами, и на все из них Хосок наступает с завидной регулярностью. Он бросает к ногам омеги своё чертово спокойствие, терзает сердце в клочья, и от бывшего самоконтроля его остаётся только прах.

Как до, как сейчас, как позже.

— Приехала твоя chica. — усмехается Юнги, но голос его не может прорваться сквозь призму огня, разожженного вокруг Хосока и Уёна ими самими же.

Игры не на поражение — на смерть, кто кого первым сожжёт в пламени собственных безумных чувств.

Хосок кидает телефон на сидение и резко выходит из тачки, Уён с надменно вздёрнутым подбородком смотрит на него, пуще распаляя, выбешивать монстра. Альфа надвинулся, схватив его за локоть и грубо пригвоздив к дверце маззанти. Его взгляд полон демонов, пляшущих под мелодию сальса, стирающих самоуверенность омеги в порошок.

Уён сжимает губы, дерзость свою не умаляет, с ума сводит бойкостью. Хосок часто дышит, вжимая его в покрытие и крепко держа за кисти рук.

— Какого pillas ты посылаешь меня и не отвечаешь на звонки? — полурыком произносит альфа, давя его своим мощным телом, выжигая нутро взглядом волчьих глаз.

— И какого хрена ты вырядился, как блядь?

На дне его темных, расширенных зрачков Уён расправу над собой видит, но колени не преклоняет.

— Пусть тебе отвечает эта свора шлюх, которых я слышал сегодня в трубке, — задетым голосом отвечает Уён, наперекор боли натягивая маску стервы, стискивающей его лицо до синяков. Он презрительно осматривает альфу, сопротивляясь, отчаянно вырываясь из плена хищника. — Я звонил тебе дохуя раз, но получил только твой упрёк и обосранные голоса этих шкур.

Хосок прикрывает глаза и делает глубокий вдох, но в легкие заносится только травящий ладан, крошащий его сердце к херам. Он ощущает трепет под своими руками, дыхание, пахнущее ненавистью, глядит в глаза, полные обиды. Но вину на себя не сваливает, потому что Уён блядски упрям, делает собственные, глупые выводы, тем самым вынося мозг.

Хосок наклоняется к нему, взгляда воинственного не отрывает, к губам любимым тянется:

— Я сказал тебе, что сижу на чертовых важных переговорах, какого pendejo ты истеришь?

Зверя в узде держать не выходит: он клацает клыками, свободу требует, прутья клетки разрывает.

Юнги и Чимин вмешаться не смеют, иначе пламя раздора сожжет их дотла. Шум улиц и толпы за пределами барьера остаётся, ночь спутницей их верной обволакивает.

Уён сглатывает, страх в нору, вырытую гордостью, гонит:

— Иди нахуй, Чон Хосок.

Омега поднимает голову, непоколебимо смотрит в глаза его, на дне их желание мучить находит. Он в бою с ним победу одерживает, доводит до апогея, с силой отталкивая от себя и вдыхая наконец не затуманенный его запахом воздух.

Но капкан, из которого выбежал, оказался постановкой, репетицией к главному перфоманс.

Хосок с рыком притягивает его обратно к себе, за спину его зайдя, шею сжимает в жилистых руках, шипя на ухо:

— С тебя игр хватит, сучка.

Дрожь разрядами токами проходит по всему телу омеги, по венам расползается и обратно в голову ударяет. Мысли текут в жидком водовороте и заносятся блядским возбуждением в каждую артерию.

Уён плавится от грубых касаний на шее, талии и боках, от напора и злости, с которой Хосок впечатывает в себя его, заставляя сдаться. Если бы не чертово упрямство, ведущее его в могилу, он пал бы перед ним, послушной дичью взял в рот его член, упирающийся сейчас в задницу, и молил бы душу вытрахать.

Но Чон Уён не умеет проигрывать.

— Пошёл к дьяволу. — выплюнул омега, закинув назад затылок и вдарив альфе по лицу. Секунда в резерве, и Уён уже садится в феррари, выжимая из неё весь бензин и круто стартуя в новом заезде.

— Стерва, ебать его, блядь, — кроет матом Хосок, ногой отдубасив шины своей тачки, прежде чем сесть в неё.

— Оу, maldito sea, брат, — скривился Юнги, сдерживая ржач. Хосок кидает в него убивающий без патронов взгляд и захлопывает дверцу маззанти, обезумевшим от ярости следуя за чикой, жажду зверя в плоти ее удовлетворить желая.

Чимин спрыгивает с капота, беспокойно поглядывая им вслед и собираясь уже поехать за ними, как Юнги привлекает к себе за талию.

— Не вмешивайся, mi musa. — предупредил альфа, опустив подбородок на его узкое плечо. Персиковая кожа одурительно пахла вербеной, оседая внутри, как никотин.

Чимин прильнул к его лицу щекой, с оскоминой тревоги улыбнувшись.

— Я думал, Хосок самый адекватный из вас.

Юнги прыснул, насмешливо глянув на него исподлобья.

— Твой братец сделал его психом. Уёна никто не вынесет, он ещё нехило держится.

Чимин хмыкнул, прищуренно посмотрев на него.

— Считаешь, дело только в нас? Мне должны были статую поставить за то, что я до сих пор не придушил тебя. — самодовольно сказал омега, усмехаясь ошарашенному выражению Юнги.

Город обретает дыхание только ночью, когда сотни неонов сверкают в кварталах, окрашивая серость их палитрой ярких красок. Блики на тонировке машин в вальсе кружатся, блеснув на миг, исчезают.

Хосок подбородок в попытке успокоиться теребит, давит на газ со всей дури, догоняя феррари, маячащий перед ним, как красная тряпка перед быком. Он усмехается: слабым оказался, позиции сдал. Всю блядскую жизнь думал, что был матадором, а на деле — жалкий бык, гоняющийся за своей стервой, как за злосчастной тканью, без захвата которой завещает себе позор.

Маззанти догоняет феррари на обратном повороте, едет ноздря в ноздрю, пытаясь сцапать тачку к обочине. Хосока колотит от гнева, от разрухи внутри, от землетрясения, что Уён устроил в душе. Руинами залегла территория хищника, и каждый обрубленный камень ждёт пришествия дикой пумы.

Но Хосок сомневается: ступит ли он на его земли завоевателем или пойманной дичью.

Фары феррари ослепляюще мигают перед глазами и скрываются за поворотом, оставляя альфу в недоумении: маршрут гонки лежит прямо.

— No jodas, Уён, no jodas, — бранится Хосок, свирепо разворачивая за ним.

По бокам машин: заброшенные здания с обваленными крышами и стенами; запах залежи и мертвенности проникает в спущенные окна. Флэшбеки пробегают перед сознанием альфы, как кадры трейлера. Впереди — обрыв.

— Блядь, — ругнулся Хосок, вырулив из узкого переулка на неровную поверхность скал.

Акварель ночи меркла здесь: угольные выступы сверкали синим под цветом бледной луны, небо было подобно темно-фиолетовому шлейфу, заволакивающему пространство вокруг в нежные объятия.

Хосок отдавался эху тьмы, видел только красный тонированный феррари, отражавший оттенки небосвода. Он странником, сотни дней гонявшимся за белой пумой, шагает к омеге, медленно выходящему из авто. Уён призывно глядит на него, искусной нимфеткой в сети заманивает, чтобы затем переплести тела и судьбы.

Омега садится на капот своей тачки, сложа ногу на ногу и выжидающе смотря на него. Взгляд Хосока, голодный и азартный, скользит по упругим бёдрам в сетчатых чулках, которые с кайфом порвёт.

— Долго тащился за мной, старый койот, — ухмыльнулся Уён, покачивая носком ботинок и останавливая табун мурашек по коже, когда альфа торсом упирается в его колени, складывая руки по его бокам.

Хосок в жилах торчит блядским адреналином, желанием запретного, но такого сладкого плода. Уён в свои игры его втягивает, воду мутит, головоломки кидает, лишь бы отсрочить манящее удовольствие.

Но правила нарушаются, а играм приходит конец, когда Хосок смотрит так властно в самое нутро, вливаясь в лимфатические узлы. Каждый вдох и выдох, каждый пульс — ради него. Уён будет отрицать отчаянно мириады раз, но истины никогда не изменит.

— Mi chica, — альфа опаляет ухо горячим дыханием, посылает разряды тока вдоль позвонков. Уён вцепляется в его широкие плечи, одурманенно глядя в глаза. — Будь покорнее, послабее. — Хосок целует его оголенное плечо, в свете луны блестящее карамельным.

Уён сжимает воротник его красной рубашки и, заставив посмотреть на себя, облизывает пухлые губы, шепча чертово:

— Never.

Хосок пускает усмешку и протяжно вдыхает, больно сжимая его талию и округлые ягодицы. Уён стервозно скалится, оглаживая пальцем его опущенный подбородок и слегка отодвигаясь. Он вбирает в себя блядское напряжение альфы, желает довести его до припадка, заставить хотеть себя до боли. Уён кладёт ногу на его плечо, сучно глядя из-под ресниц и прижимая к себе ближе.

Зверь внутри Хосока пасть разевает, он перехватывает его стройную ногу, гладя и сжимая бёдра, толкает его на передние стекла и вгрызается в блядские губы напористо, одичало. Он расстегнул пуговицу джинс и рывком стянул их, сорвал майку и набросился на чистую, гладкую грудь омеги, покрывая засосами ключицы. Уён хнычет, стёкла неприятно упираются в спину, а собственный стояк упирается в пресс альфы.

Хосок обхватывает губами его сосок, лижет розовую горошину и приподнимается, с животной ухмылкой осматривая тонкую сетку чулок и аккуратный член, не скрытый нижним бельем. Он встал между раздвинутых ног омеги, глядя сверху победившим в схватке хищником. Уён трепетал, как красная птица в клетке, кусая губы от страха первого раза и блядского ожидания удовольствия.

— I want you, — мечется, будто в лихорадке Уён, сбито дыша, привлекает к себе альфу, ищет его жара. — Want you to be inside of me..so fucking bad.

Голос омеги сносит баррикады к хуям, собственный стояк упирается в ткань джинс, и Хосок разрывает намордник монстра.

— Будет больно, mi niño, — Хосок наклоняется к нему, покрывая поцелуями все лицо и блуждая руками по точенной талии.

Уён отзывается на чувственные касания дрожью, молебнами и стонами. Он непослушными пальцами снимает с альфы рубашку, отбрасывая ее в сторону и впиваясь в любимые губы нетерпеливыми, мокрыми поцелуями.

— В бардачке..смазка, — Уён протяжно стонет, когда Хосок массирует его розовую головку, уже истекающую, жаждущую экстаза.

Альфа ухмыляется тому, как его чика все продумала, и, отойдя, достаёт из салона смазку. Уён сдвигает и раздвигает колени, хочет коснуться себя, но Хосок не позволяет. Он закидывает ноги омеги себе на плечи и кусает за нижнюю губу, дорожкой засосов и меток спускаясь к пупку, параллельно спуская свои джинсы и боксеры.

— Хосок, пожалуйста, — хнычет Уён, оттягивая его волосы и закатывая глаза от нежных ласк.

— Проси лучше. — усмехнулся Хосок, до боли сжав его бёдра и целуя сквозь сетку оголенные участки кожи. — Ты ахуенный в этих чулках.

Уён горит внутри и снаружи, беспомощно шарит ладонями по загорелому телу мужчины, бросая гордость к чертям в котёл:

— Fuck me, daddy.

Хосока прорывает на рык, на пошлые поцелуи и темные отметины на бёдрах омеги. Он рвёт сетку в месте, где розовая дырочка пульсирует, жаждет его в себе. Альфа обильно смазывает твёрдый член, но дразнит головкой тёплый вход омеги, слушая музыкальные стоны, как воздаяние за недели выдержки. Быстрым движением он проник в тонкие, упорно не принимающие его стенки, и осторожно начал двигаться внутри.

Из глаз Уёна побежали кристальные слёзы, но он кусал до крови губы, тихо скуля и царапая ногтями мускулистую спину альфы.

— Ты не заслужил растяжки, perra. — полурыкнул Хосок, сглаживая грубость, целовал шею, ключицы, выпирающие рёбра.

Уёна сводил с ума жестокий голос, возбужденность в его нотках, плотный член в его дырочке, так правильно, так больно заполняющий его естество. Секунды на грани смерти и резкий толчок, от которого его выгнуло до хруста в пояснице, до блядских созвездий перед глазами.

Слух ласкали блаженные стоны омеги, его просьбы глубже, быстрее, жёстче. Хосок проникал в него, как в последний раз, сжимая, засасывая юное тело, принадлежащее, сука, только ему.

На небосводе мутнел диск луны, отражался на их обнаженных телах и пылал в нагих душах. Капот феррари прогибался под дикими рывками альфы, его ненасытным долблением по простате и растягиванием узких стенок. Он рычал, как довольный зверь, терзающий животными ласками любимую жертву.

***

Густые облака нависли над серым городом, с неба лились прозрачные муки, освежая бренную землю. Несколько джипов стоят на трассе, окружённой гроздьями тёмного леса, кронами елей, тянущихся ввысь. Тэхён вглядывается в чернь ночи, держа наготове автомат, как и суровое лицо, поразившее тени скрытого гнева. С юга в спину дует лёгкий ветер, смешивающий горячую кровь и жажду мести.

Рядом с альфой стоит Намджун, опершись локтем на капот джипа и неспешно куря. Он беспокойно поглядывает на брата, лицо которого застыло камнем, но во взгляде дьяволы танцуют фламенко.

— Если они вернулись на свои территории, нам будет труднее достать их и вести войну через океан. — рассудил Намджун,с кайфом выпуская клубы мутного дыма.

Тэхён бросил на него ничего не выражающий взгляд, всматриваясь в глухое нутро леса, ловя его тоскливое эхо.

— Они не смогут продержаться долго в Японии — слишком затратно. Приебутся обратно в Пхеньян или на китайские земли, граничащие с нами.

Намджун помотал головой, ухмыляясь и параллельно затягиваясь.

— Триады в рот их ебнут и засунут в японские норки. У Китая напряжёнка с Японией, якудза у них в опале.

Губы Тэхёна трогает звериный оскал:

— Así así.

Намджун довольно отводит взгляд, всерьёз задумавшись и не поняв, что брат его звал.

— Мы должны приставить личную охрану к Чонам. Нужно выбрать самых доверенных бойцов, чтобы следовали за омегами по пятам, возили, забирали, докладывали о каждом их шаге. — Тэхён твёрдо указывает на него пальцем, поджав губы; буря в его глазах снесет горы с планеты.

Намджун понятливо и согласно кивнул, обдумывая, кого из ребят отправить.

— Долбанутые япошки могут нагадить отовсюду. Честная война во сне нам приснится, брат. — альфа втянул никотин, ощущая, как он оседает внутри.

Позади слышатся быстрые шаги, переходящие в бег. Бойцы, окружившие периметр, достают оружие.

Тэхён не ведёт и бровью, когда останавливает ринувшихся на разведку бойцов, встречая прибывших сам. Вонхо выпрямляется и следует за ним, кивнув альфам, чтобы проверили другие участки.

Намджун топчет сигарету носком тяжелых ботинок и направляется за братом, крутя в руках кастеты.

Тэхён тяжёлым взглядом смеряет двух прибежавших бойцов, ожидая отчета.

— Вы были правы: они переправились в Осаку. В порту собрались самураи, корабль с оружием и наркотой скоро причалит туда. — доложил Даниэль, передавая наставнику пульт управления.

Тэхён довольно ухмыляется, сверкая звериным началом в почерневших глазах. Намджун скалится, переглянувшись с ним.

— Все готово? — спросил Тэхён, одичало глянув на Даниэля. Альфа кивнул:

— Ребята уже в трюме.

Тэхён похвально хлопает его по плечу, сжимая в ладони пульт.

— Понаблюдаем? — вскинул бровь Намджун, подойдя к джипу с распахнутыми задними дверьми, где за ноутом сидел Кибом, шипя в микрофон. Тэхён оперся на открытую дверцу, смотря через монитор на корабельный трюм и палубу. — Корабль почти в порту. — указал альфа на экран, выжидающе глянув на брата.

Тэхён усмехнулся и достал телефон, набирая ненавистный до колки в кулаках номер, раздобытый их великим хакером. Гудки прерываются на втором, и голос врага травит уши.

— Buenas noches, глава. — издевательским, на самом дне уничтожающим тоном произносит Тэхён.

— Что за хуй? — ругнулся на том конце провода Кай. Альфе в кайф его яростное бранье, ведь самое захватывающее — впереди. — Член мексиканский, какого хрена?

Тэхён качнул головой, следя за братом, что выставил в предупреждении ладонь.

— Мои бойцы тут вынюхали, что к тебе плывет корабль с сокровищами. Неужели не поделишься? — продолжает спектакль Тэхён, усмехаясь на череду матов в трубке.

— Я распотрошу твои кишки, Ким.

Тэхён хмыкнул, покрепче перехватив пульт и убрав ухмылку с лица в тот момент, когда Намджун резко опустил ладонь.

— Fuego. — оскалился Тэхён, нажав на красную кнопку.

Взрыв, оглушающий перепонки, но разливающий блядское удовольствие, вкус мести по венам.

На мониторе высвечивается ярко горящий корабль, окрасивший тёмную ночь сотнями оттенков огненного. Картинка резко исчезает, но Тэхёну хватило дохуя. Он слушает маты и крики на том проводе, угрозы уцелевшего Кая, что прикончит, разрежет и псам скормит.

Намджун откидывается на спинку сидения, сотрясая тишину громким смехом, хлопками. Бойцы аплодируют вместе с ним, подхватив победный клич Тэхёна:

«Sangre por Sangre»

Рык его тонет в бездонном небе, заволоченном темными облаками, пошатнувшимся от жестоких пуль, вылетевших из автоматов Равенсара.

***

Йеско с разворота тормозит у крупного застекленного здания с открытым куполом, светящегося голубыми неонами. На районе бесшумно, асфальтированная дорожка с клубами кустарников по бокам ведёт ко входу. В кожаном салоне витает напряжение, излучаемое и уловимое только им. Тэхён устало откинул голову на спинку сидения, прикрыв глаза и тяжело вздохнув:

— И что за pillas мы тут забыли?

Рядом, с пассажирского сидения, слышится недовольное цокание. Альфа чувствует мягкие руки поверх своих длинных пальцев, барабанящих в нетерпении по поручню. Тэхён переводит на омегу потеплевший взгляд, получая в ответ призывный.

Чонгук огладил его сбитые в кровь костяшки с болью в ранимой душе, ноющей из-за его зверя беспрестанно. В глазах его Тэхён видел лучшего себя, кроткого льва, положившего морду на хрупкие ноги своей лани.

Чонгук от потерь отвык, в океане тоски и слез искупался, смесь тревог и отчаяния глотал литрами так, что неотвязные, как сама смерть, страхи стали частью его внутренностей. С Тэхёном небосвод полон звёзд, а жизнь — смысла.

Утрата — малый снежок, что вскоре разбудит горную лавину.

Мир омеги треснет, и птицы замолкнут в последнем реквиеме — мелодии о любви, восстающей из праха.

— Тебе понравится. — улыбнулся Чонгук, огладив ладошкой его серьезное лицо, покрытое лёгкой щетиной.

Тэхён поджал губы: на нежные касания его отвлечься не мог, как бы сильно ни хотел. В висках стучали все те же рефрены старых шрамов.

Чонгук прикусил губу, подавляя желание расспросить о том, чем и как он занимался, но разозлить пуще не мог. Потому он душит переживания, решая следовать плану. Тэхён впечатывает взгляд в ловкие пальцы, которыми Чонгук снимает чёрную ленту с шеи,

открывая вид на соблазнительные ключицы, бежевую майку-топ с тонкими лямками. Альфа географом исследует его тело глазами, вспыхнувшими предвкушением.

Омега сводит ноги в темно-малиновых брюках, доходящих ему до икр. Он ощущает страсть, с которой Тэхён смотрит на него; она заставляет раскрыть для него ящик пороков, которые Чонгук прячет подобно драгоценным жемчужинам.

Тэхён идёт за ним, как чужеземец за нимфой пустыни, в песках саванны теряя себя по крупицам, изнывая от жажды, но питаясь образом прекрасного путеводителя. Чонгук ему маяком под покровом чёрной ночи служит, манит к себе его заблудшую душу, он — гавань, пристань для уцелевшего зверя.

Внутри океанариум похож на голубую вселенную: аквариумы выполнены в виде арок, в чистой прозрачно-синей воде, со всех сторон проплывают вихрем косатки, белые медузы, плавно передвигая щупальцами, кувырками рассекают волны, гладкие дельфины, нечитаемо смотрящие сквозь стёкла, словно хранят тысячи морских тайн. Вдоль зала лежит бархатная темно-голубая дорожка, отражающая сапфирное сияние вод.

Для Тэхёна красота стихии меркнет с лицом Чонгука, произведением высшего искусства, созданием искусного мастера кисти. Он смотрит на него, прилипшего к стёклам и заворожённо рассматривающего рыб внутри, вырисовывающим на стекле узоры в приветствии. Чонгук на ребёнка похож, невинного, наивного, нежного, слишком чистого для грязного мира, в котором по ошибке оказался.

Тэхён уверен: его место среди белокрылых ангелов, но участь омеги иная: он — катализатор и безумие, морфий и экстази монстра.

— Me gustas mucho. — проговаривает альфа ему на ушко, подойдя сзади и сжав его бока. Чонгук льнет к касанию, чувствует его пресс и грудь спиной, как надежные баррикады против врагов и бедствий.

Алые губы трогает улыбка, и маленькое сердце в груди бьется пойманной птицей.

Чонгук разворачивается и, не разрывая глубокого взгляда с мексиканцем, произносит на грани шепота:

— Ты ещё не видел всего.

Тэхён толкнул язык за щеку, с ухмылкой, по-собственнически сжал его талию.

— Так покажи мне, mi fresa.

Голос альфы на испанском — чертовски сладкое наказание, имя, дарованное любимым мужчиной, проникновенно произносимое им же — блядское головокружение и дрожь в чонгуковых коленках.

Чонгук близко, но миллиметры — далеко, Тэхён хочет его себе в вены, в аорту, в нервы. Омега кладёт ладони на его мощную грудь, скрытую чёрной рубашкой, расстёгнутой на верхние пуговицы. Ткань темно-зелёных брюк облегает его жилистые ноги, пряжка ремня упирается в живот Чонгука, который накрывает его глаза плотной тканью, на цыпочках завязав.

— Не подглядывай.— губы омеги щекочут шею, как прикосновение крыльев бабочки.

Тэхён усмехается в темноту, влекомый, окружённый блядским клубничным ядом. Он в легкие втравился так сильно, что ощущается воздухом. Альфа рывком притягивает к себе Чонгука, ближе, к самому сердцу, наклоняется и по тёплому дыханию находит его губы, утягивая в чувственный поцелуй.

Он сплёл языки в беспощадном танго, сжав грубо оголенную поясницу омеги. Чонгук давит ему на затылок и отрывается, сбито дыша, переплетает их пальцы и тянет в другой зал.

Тэхён прислушивается, но не улавливает звуков, втягивает носом воздух, забыв, что дышит только пьянящей клубникой. Он не ведёт счёта пройденному пути, ведь нимфа манит его за собой, и хищник не знает, что ожидает в конце — блаженство или погибель.

Лицо резко обдувает прохладой, словно они выбрались наружу. Альфа вертит головой, когда тепло мягких ладоней исчезает. Он тянется следом, но пальцы перебирают лишь пустоту.

— Довольно игр, где ты? — с нотами злости говорит Тэхён, держась, чтобы не сорвать ленту.

Сквозь чёрную ткань не видно нихера; альфа играет желваками и зовёт омегу, но голоса его не раздаётся. Слух цепляется за едва уловимый брызг, следом в уши вливается приятная мелодия.

Тэхён сдёргивает ленту и напрягает зрение, застывая на месте изваянием. Комната приглушенно освещена бликами от темно-зелёных вогнутых стен, похожих на купол с оторванной крышей. Над ним — иссиня-лазурное небо, усыпанное шлейфом звёзд. Половину комнаты занимает квадратный выступ с небольшим количеством воды, в центре которой, подобно девственному бутону, сидит Чонгук, обхватив руками колени и положив на них голову.

Ozuna — Una flor

Тэхён не шевелится, блуждает раскалённым взглядом по его молочным оголенным бёдрам, изящным рукам. На омеге тонкая шелковая майка цвета багрового рассвета, но длины ее альфа не видит. В кудрявых чёрных волосах — маленькая бордовая лилия.

Альфа блядски хмелен без текилы и вкуса вражеской крови, видом своим одним омега научился расшатывать к херам нервную систему. Тэхён на секунду оглядывается и ухмыляется: кожаный багряный диван стоит в углу рядом со столиком с бутылкой красного вина.

Но Тэхёну похуй на алкоголь и вселенную, когда его любимая стерва изгибается под ритм, соблазняя его искушающим взглядом, контурами своего высеченного из мрамора тела. Альфа раздвинул ноги и расслабился на диване, наблюдая жадно, голодно за ним.

Чонгук плавно поднимается, грациозными движениями руками, как взмахами крыл лебедя, кружится в чистой воде. Брызги окутывают его, стекают с гладких ножек, упругих бёдер, еле прикрытых бордовым шелком. Тэхёну возбуждение застилает глаза, к паху приливает, натягивая ткань брюк.

Омега испытывает его терпение, его контроль, извивается змеей, чертёнком из-под ресниц смотрит, покачивая бёдрами, задницей, кружась и опадая в объятия вод. Чонгук кусает губы, доводит, раздвигая колени и толкаясь тазом в воздух. Тэхён сдержал рык, но того же с каменеющим членом сделать не мог.

Красивые ноты заполняли слух, омега под каждую танцевал, будто проживал последние секунды жизни. Тэхён очаровано следит за его гибким телом, за хрупкими руками, оглаживающими шею, ключицы, соблазнительно вниз к пупку. Чонгук судорожно дышит, томно поглядывает на него; багровый шёлк промок насквозь, дурит альфе рассудок сексуальностью, волнами исходящей от омеги.

Чонгук лучше любого балеруна кружится в этом бассейне, исполнив завершающий реверанс и подстреленной ланью падая в воду. Его грудь быстро вздымается, майка натянулась и обнажает нагую линию таза. Для Тэхёна пиком служит его голое под лёгким шелком тело, которым насытиться вдоволь рвётся сейчас.

Альфа рыкнул и, задев стол, ринулся к своему омеге, так призывно, маняще лежащем сейчас на голубой глади. Тэхён сбросил на ходу ботинки, босыми ногами подойдя к омеге, возвышенно глядя на него, затем садясь на корточки. Чонгук переводил дыхание, дёрнувшись, когда горячие пальцы коснулись его ключиц, трепещущей груди, вниз до пупка, задирая короткую майку.

Лань попала в лапы жестокого льва, сполна распалив его голод.

Тэхён смял в руках его ляжки, вобрав в себя тихий вдох, сжал округлую попку. Чонгук прикусил губу, когда мокрые пальцы скользнули по ложбинке между ягодиц и направились к пульсирующей дырочке, проникая в узкие стенки. Омега издал стон и, обхватив его напряжённые плечи, придвинул к себе, мурлыча на ухо: «я растянут».

Тэхён властно вгрызся в его искусанные губы, сминая поочерёдно каждую, параллельно нависая над ним и стягивая брюки. Чонгук пылко и громко отзывался, тело своё вверял зверю, нетерпеливо срывая с него рубашку. Пальцы альфы впились в нежную кожу бёдер омеги, горячий язык проник в тугое колечко мышц, исследуя узкое пространство. Чонгука выгнуло до боли в позвонках, он вцепился в его волосы, наслаждаясь ласковым вторжением. Прохладные пальцы присоединились к языку, раскрывая, затем омега захныкал, ощутив пустоту, но надрывно простонав, когда крупный член прижался к его входу.

Тэхён одним медленным движением вошёл в него и, покинув на мгновение тёплый вход, снова проник в него мощным толчком. Чонгук сдавался жилистым рукам, приносящим ему море боли и удовольствия, рукам, осторожно сжимающим его изнывающий член. Омега стонал беспрерывно, услаждал слух зверя, насаживался на его член, плавя рассудок, заставляя рычать в ключицы.

От боли осталось только мутное воспоминание, на смену ей пришло чертово экстази с каждым грубым толчком, доводящим омегу до небес. Чонгук стонал музыкально, оставив кровавые полосы на широкой спине, содрогнулся в сокрушительном оргазме. Тэхён растратил контроль над монстром, настолько сильно омега сжал в себе его член, что он излился внутрь. Он рухнул на тонкое тело, тяжело дыша и с довольной ухмылкой целуя алые губы, припухшие от покусываний.

— Te extrañe, mi boñita fresa. — пробасил альфа в его ключицы, засасывая молочную кожу.

Чонгук облизнул губы, розовея щеками и нежно поглаживая его мускулы на руках. Он подтянул к себе узкие плечи и засмеялся от того, что щетина колола чувствительную кожу. Тэхён поднял на него ненасытный взгляд, на дне полный слабости к каждой улыбке, сошедшей с его губ, которые он жадно опечатывает собственническими поцелуями.

— Дикарь, — шепчет на грани безумия Чонгук, оттягивая его волосы и по-блядски выстанывая имя зверя.

***

Особняк Чон окружён патрульной охраной, расхаживающей по округе в чёрных строгих костюмах, пряча за пазухами заряженные пистолеты. Предвечерние сумерки проплывают над серым городом, озаренным мигающими огнями. Металлические ворота открывают два бойца, впуская мерс Шивона, заезжающий в один из гаражей. Водитель и глава семьи выходят из машины, бойцы в приветствии кланяются ему.

Шивон кивнул им, все ещё раззадоренный, обозлённый тем, что его дом в оккупации двадцать четыре на семь. Он расслабил галстук и, устало осмотревшись вокруг, обратился к водителю:

— Подготовь и другие машины, Чжунхэ, мы приглашены на приём. У мэра города сегодня юбилей.

Альфа кивнул, наблюдая за тем, как глава направился в дом. Он нервно покрутил между пальцами ключи, раздраженно оглядев чужих бойцов, занявших места его подручных.

— Ебнутые гангстеры, — ругнулся Чжунхэ, поправив подолы синего пиджака и шагнув к другим гаражам.

Под натиском слабого ветра листья пальм покачивались, как под флейту. Свет горел во всех окнах особняка, в котором, запыхавшись, бегали омеги, готовясь к предстоящему вечеру. Шивон прикрыл за собой дверь, невозмутимо наблюдая за суматохой и криками со второго этажа.

С кухни несло запахом дымящейся еды, которую готовил их нанятый домработник.

В ярко освещённой гостиной, на диване сидели Тэмин и Уён, резко вскочивший и критично уставившийся на костюм в руках папы.

— Я не надену эту херню. — отрезал омега, в упор глядя на Тэмина, что сердито всунул ему вещи.

— Наденешь, иначе останешься дома.

— Да ну нахуй. — истерично сказал Уён, дёрнувшись, когда Шивон с нажимом позвал его.

— Я разве не сказал тебе не материться? — альфа поднял бровь, переведя грозный взгляд на безнадёжно стоящего Тэмина.

Уён прикусил губу, неохотно отозвавшись:

— Прости, дядя.

Шивон поджал губы и подошёл к нему, надежно прижав к груди и поцеловав в макушку. Уён коротко улыбнулся, обняв его в ответ: ни перед кем так не стыдился, не смущался, не жалел.

— Минхо вернулся? — спросил Шивон, на что Тэмин утвердительно кивнул.

— Он в спальне. Уён, забери этот костюм и приведи себя в порядок.

Омега закатил глаза вслед уходящему родителю и, отлипнув от дяди, кинул одежду в кресло и злобно побежал наверх.

Шивон страдальчески усмехнулся, смотря очередной спекталь, но тихий голос рядом отвлек:

— Добрый вечер, господин Чон. Мне подать ужин?

Шивон поприветствовал бету, но от еды отказался, сняв пиджак и усевшись в кожаный диван. Он налил в стакан воды из графина, стоящего на мини-столике, обделанного тёмным деревом. С лестницы слышались неспешные шаги, и по поступи он мог определить этого человека.

— Приём начинается в восемь, но, думаю, с нашим темпом мы доберёмся туда под утро. — усмехнулся Шивон, посмотрев на подсевшего Джина.

Его младший брат был чертовски прекрасен в тонкой изумрудной рубашке с брошками, блестящим толстым чокером и белыми брюками, на ногах — лоферы под цвет рубашке. Джин улыбнулся на его изучающий, оценивающий взгляд, затем приобнял:

— Не ворчи, они уже спускаются.

Шивон хмыкнул, бегло осмотрев брата ещё раз и с нотами беспомощной тоски в голосе начав:

— Помню, в детстве мне часто приходилось ревновать тебя, потому что своей красотой ты выделялся, — альфа с улыбкой запнулся, залипнув в одну точку. Джин прикрыл глаза, норовящие утопиться в боли воспоминаний, которые так хотелось прожить заново. Он с восхищением, как с первых лет жизни и до сих пор, глядит на старшего брата, любовно накрывая его руку своей. Шивон сжимает его ладонь в своей, продолжая, смотря прямо на него: — Какие-то подонки вились вокруг тебя, и каждого из них я хотел закопать. Так было и так всегда будет. Я не смог избавиться от этого, а когда появились эти проказники, я вовсе начал сходить с ума.

Джин пустил смешок, положив голову ему на плечо и ласково произнеся:

— Иногда мне невыносимо хочется вернуться в эти беззаботные дни, брат. Когда родители были ещё живы, когда я был настолько счастлив, что не замечал, как наше детство ускользает. Не заметил также, с какой скоростью выросли наши птенчики, теперь уже — гордые птицы. — омега поджимает губы, успокаивающе заглядывая в его перекошенные отчаянием глаза. — Если бы жизнь была милосерднее, если бы дети так быстро не уходили из объятий..Но их нужно отпустить, брат, как бы сильно ни щемило вот здесь, — он указал на грудь альфы, мерно вздымающуюся. — Как бы далеко они ни летали, их тянет к родному гнезду, ведь знают, что отец всегда будет ждать, любить, защищать от грязного мира, что нанесёт столько увечий.

Шивон сглотнул, нехотя признавая правоту брата, но с потерей своих мальчиков не смиряясь ни на йоту. Осознание утраты — вовсе не принятие ее, не умаление последующих шрамов. Он жить с ранами поперёк сердца обязан, ведь его на части разрывают, вытаскивая его самое дорогое и ценное, все, ради чего губил и хранил себя.

Джин сдерживает слёзы от вида сломанного брата, крепко прижимая его к себе, как делал в детстве: объятия с ним — барьер от боли, печали и разочарований. Джин хочет быть для него силой, опорой, утешением, как он был всегда для него, сменить его на трудном посте и облегчить его страдания, на двоих поделив.

Потому что семья — это все.

Все, ради чего стоит жить, просыпаться, бороться.

Чимин стоит в дверном проёме, стирая влагу с глаз, незаметно уходит наверх. В сознании клеймом выжегся потухший, сломленный взгляд отца, его сжатое биение сердца, рвущееся к ним, бьющееся ради них. Омега как никогда осознаёт привязанность к отцу, первого мужчины, который полюбил их — с той минуты, как они открыли глаза, и до бесконечности, даже если этим глазам навсегда будет суждено закрыться.

Он ватными ногами проходит по коридору, а в груди зияют воронки, жестокие и сухие, хлещущие стенки души до воя о пощаде. Омега в мысли погружён, но отчётливо слышит грохот в комнате Чонгука и спешно заходит к нему.

В спальне горит настольная лампа и ультрафиолетовое голубое излучение, отражающееся на обоях. Брат сидит на краешке кровати, разглядывая свои трясущиеся, как у больного, руки; губы его раскрыты в немом крике. Чимин хмурится, заметив его сломанный вдребезги телефон у стены. На жемчужно-белых обоях еле заметная вмятина, на пестром ковре — темные осколки.

— Что ты натворил? — беспокоится омега, медленно присаживаясь рядом с братом.

Чонгук выпускает судорожный вдох и накрывает лицо ладонями, мыча сквозь зубы:

— Я не могу, Чимин, не могу, — как мантру повторяет он, подняв на него распотрошенный на мириады чувств взгляд. — Тэхён..Столько дней прошло, а я и не знаю, где он, с кем, как он.

Чимин подавлено смотрит на него, мечущегося, как в припадке, стоит Тэхёну покинуть его. Их связь походит на давнюю зависимость, прочнеющую с каждым гребанным днём, застревающую слезами в глотке, сомнениями и ревностью во внутренностях.

Жить без — наказание, когда он дороже миллиардов, когда он — галактика, тысячи кружащихся вокруг планет и измерений, странствующих в надежде воссоединения, когда он вместо крови по венам, когда он — любимый наркотик, мизерными пропорциями входящий в тело, но оседающий навечно, чтобы заставить умирать в мольбах о новой, воскрешающей дозе.

— Вы не виделись с того раза? — тихо спросил Чимин, поглаживая его поясницу.

Чонгук отрицательно помотал головой, глотая комок в горле и отрешённо глядя в стену. Он вспоминает танец, в который вложил все чертовы чувства, рушащие его изнутри, в лапы зверя попался и себя отдавал снова и снова. Но после — пустота, минуты, часы, дни, дыра неведения затягивает его глубже, больнее, звонче, а зов его тонет в бескрайнем небе, не доходя до жестокого слуха монстра.

— Ты ведь не думаешь о предательстве, Чонгук? Тэхён не может.. — Чимин прикрыл глаза, уверенно продолжая: — Не посмеет тебе изменить.

Чонгук разрывается надвое от слов брата, кровоподтёки фонтаном брызжут из старых швов.

— Это один из моих вечных страхов с ним. — признался Чонгук, нанося себе свежие ножевые раны. — Но ничто не сравнится с ужасом потерять его доверие. Быть рядом с ним, смотреть в его глаза, но находить их до боли чужими, слушать его голос, ловя в нем грубость. Касаться его, но знать, что во внутрь не заберешься. Видеть его обнаженное тело, но не душу — не это ли отчаяние?

Чимин понимает, ведь сквозь баррикады своего альфы проходил долго и мучительно, от предоставленной свободы отказавшись, в объятиях зверя обрёл свой дом.

— Тэхён сложен тем, что непредсказуем: предпримет меры, чтобы защитить тебя, тем самым сделав чертовски больно. — омега успокаивает его, расстроенный, чувствуя мысли и переживания брата, обнимает его.

Чонгук кусает губы, с горькой усмешкой прильнув к его маленькой груди.

— Если он причинит боль, то только намерено, Чимин. Я верю, что Намджун от Джина никогда не отступится, Хосок не сможет оставить Уёна, Юнги без тебя сойдёт с ума, — боль пульсациями разносится по органам омеги. — Но Тэхён отречется от меня, уверит себя, что вынужден, что так лучше..Как будто сердце голыми руками разрывают.

Чимин глубоко вдохнул и поднял его лицо за подбородок, утирая кристаллики слез. Он чувствует брата внутривенно, подсознательно, нежно. Он позволяет ему очиститься на своём плече, в объятиях мягких, без которых мироздание рухнуло бы, кости раздробились и в нутре расползлась чернь.

Омега молчит, душит рвущиеся слова о том, что Юнги нахрен его пошлёт, как только заподозрит сомнения, слабость в нем. У Чимина страхи в клетки заперты, но все они — без замков, и свобода так легкодоступна, что боязнь съедает изнутри, так и не найдя выхода.

— Отец приехал, нам пора. — сказал Чимин, затяжно поцеловав брата в лоб и поднявшись.

Чонгук жадно вдохнул, подойдя к туалетному столику, чтобы поправить лицо, опухшее от слез. Чимин оперся на стену, тревожно наблюдая за ним и обещая себе, что в пыль сотрёт каждого, кто рискнёт обидеть семью.

Истинная сила не в мускулах — она в сердце, бьющемуся ради любимых.

В гостиной царила оживленная атмосфера, в кресле, обвитом белой кожей, сидел Намджун, барабаня пальцами по подлокотнику. Джин был рядом, смущаясь от диких взглядов, которыми аллигатор одаривал его. Шивон предлагал ему виски, но альфа, не отрываясь от своего омеги, вежливо отказался.

На Намджуне пастельно-серый костюм, жилетка и белая рубашка под пиджаком, идеально сидящем на мощном торсе. Минхо прошёл в комнату, поприветствовав его и пожав руку, сел на диван с братом. Альфа был в чёрном строгом аутфите, как и он.

— Нам нужно поговорить, господа Чоны. — произнёс Намджун, коротко улыбнувшись и подмигнув Джину, внимательно глянувшему на него.

— Слушаю. — насторожился Шивон, нагнувшись к нему поближе.

Намджун с намёком посмотрел на лестницу, затем снова на альф.

— Они скоро придут. — вставил своё Джин, зажатый между братьями без прав коснуться своего альфы.

Намджун одобрительно кивнул и поднялся с места, когда омеги наконец пришли, сначала обняв своего отца, затем поздоровавшись с альфой.

— Вы ахуенно выглядите. — усмехнулся Намджун, глядя только на Джина, на дне сверкая страстью.

У Шивона на шее запульсировала венка, а кулаки непроизвольно сжались. Минхо придержал его за плечо и остановил, когда тот хотел встать. В глазах альфы — гнев первозданный, инстинкт, требующий защищать своё до последнего вдоха.

Чонгук и Чимин благодарно, но боязливо улыбнулись, с опаской посматривая на отца.

На Чонгуке специально сшитый под него алый брючный костюм, под ним белоснежная рубашка с лентами на рукавах, на шее обернут серебристый блестящий чокер, в одном ухе длинная сережка. Чимин одет в бархатный бирюзовый костюм, сочетающийся с огненными волосами, на ключицах тонкие серебряные цепочки «chanel».

Со второго этажа прибежал Уён, одетый в сапфирно-синий костюм, чёрную шёлковую рубашку под ним с обёрнутой вокруг шеи широкую ленту из той же ткани. Воротники пиджака были обшиты переливающимся на свету камнями. Намджун широко улыбнулся ему, получив раздражённое из-за целого мира лицо и крепкое рукопожатие.

В гостиной повисла тишина, вскоре нарушенная проникновенным голосом альфы:

— Посоветовавшись с братьями, мы решили, что приставим к вашим омегам личную охрану. Вынужденная мера, господа. — он повернулся к Джухону, стоящему у входных дверей и подал знак, чтобы впустил бойцов.

Чета Чон в непонимании, переходящей в злобу следила за тем, как в дом вошли четыре здоровых альфы в темных костюмах, чёрных рубашках и галстуках. Уён скривился, выступая вперёд со скрещёнными на груди руками.

— Господа Чоны, — Намджун убедительно, с суровостью в глазах посмотрел на глав семьи. — Прошу понять, насколько ситуация серьёзная, она требует крайней осторожности.

Шивон с поджатыми губами, неохотно кивнул, выставив ладонь перед омегами, которые хотели возразить. Альфа с величественно поднятой головой подошел к Намджуну, коротко бросив:

— Поехали.

Намджун благодарно глянул ему вслед, пока Минхо решительно сказал:

— Джин и мой муж поедут с нами.

Намджун без возражений позволил им выйти, провожая проницательным взглядом своего омегу, модельной походкой проходящего мимо.

— Тэгун, поедешь тогда со мной и Джухоном, — обратился альфа к высокому блондину с каменным лицом, которого он приставил к Джину.

Уён презрительно осматривал трёх бугаев, смирно стоящих позади альфы. Чимин уловил его настрой, остановив за локоть, когда брат рванул вперёд.

— Нам не нужны сторожевые псы для защиты наших задниц. — выплюнул Уён, в упор смотря на Намджуна, как на виновника.

Альфа тяжело вздохнул, но с ответом его опередили:

— Если бы вы были в состоянии защитить свои задницы, нас бы к вам не приставили.

Уён задетый за самое главное — резкость, стервозно глянул на крупного альфу с орлиным взглядом.

— Не так грубо, Чанбин. Тебе ещё охранять его, а он у нас бойкий. — усмехнулся Намджун, заметив волну протеста, прокатившуюся по лицу омеги.

Чимин посмотрел на двух оставшихся альф, прикинув, что они для них с Чонгуком. Но тревоги и недовольства не умалились.

— Зачем это, Намджун? Мы справлялись сами до этого момента. — спросил он, сжимая в руках блестящий клатч и поглядывая на молчаливого брата, безучастного ко всему, но надменно задравшего подбородок.

Чонгука обиды заставляют становиться большей стервой, раскрывать грани сучности и заставлять задыхаться в ней тех, кто причинил боль.

— Война, Чимин. Мы не можем быть рядом с вами двадцать четыре на семь, поэтому выбрали тех, кто будет.

Ответ Намджуна только сильнее распалил волнения, выжирающие нутро. Чонгук тронул брата за плечо, без слов прося поскорее закончить.

Чимин кивнул, взяв его за руку и твёрдо сказав Уёну:

— Выходим.

— Бан Чан, — Намджун позвал альфу из бойцов Юнги и указал на Чимина. — Ким Мингю, — он обратился к последнему альфе, призванному охранять Чонгука.

Темноволосый боец последовал за последним омегой, с холодным лицом, но бурей в душе от его напускной высокомерности наблюдая за ним.

Омеги скрылись за входными дверьми, рассаживаясь по машинам.

Уён громко фыркнул и подхватил телефон с дивана, гордо зашагав к выходу и нарочно задел плечом Чанбина. Альфа пустил усмешку, повернувшись и кидая ему в спину:

— Наставник предупреждал, что ты та ещё стерва.

Омега затормозил, прикусив губу и не сдерживая язвительности в голосе, произнёс:

— Скажи своему наставнику, чтобы пошёл нахуй и трахал теперь резиновых кукол.

Уён звучно хлопнул дверью перед носом телохранителя, закатив глаза от очередной ответки:

— Передашь скоро ему сам.

Омега остановился на последней ступени, вытаскивая из бархатного клатча ключи от феррари.

— А ты на что? — ухмыльнулся Уён, направившись к гаражам.

Чанбин безнадёжно покачал головой, с жалостью понимая, куда влип. От омеги несло чертовым ладаном, сильным афродизиаком, растрясающим мысли к херам.

Машины ровным рядом выехали за ворота особняка, но Уён не заметил ни ламбо, ни макларена братьев. Воздух густел из-за надвигающейся ночи, разнося по округе аромат цветущих в клумбах бордовых роз. Чанбин проследил за его взглядом и спокойно доложил:

— Мы поедем в наших авто, эта ядерно-красная тачка привлекает слишком много внимания.

Уён сощурился, натянуто улыбаясь:

— Cool, вали, я буду на своей малышке.

Омега разблокировал феррари, убийственно сверкнув на телохранителя, появившемся рядом вмиг и захлопнувшим дверцу.

— Приказ глав. — предупредил альфа, заглядывая в его непоколебимые глаза.

— Засунь его себе в задницу. — огрызается Уён, отодвигая его и садясь за руль.

Чанбин призывает покой и резко садится на переднее, проиграв в самом начале схватки. Тачка круто даёт назад и разворачивается к воротам, утопая в объятиях жаркой ночи.

***

Ночной город насупился и хранил молчание, сверкал тысячами неонов, вдалеке пестря палитрой свечей, зажженных во мраке. В резиденции мэра ярко горели штативы с фонарями, освещающих плиточную дорожку, ведущую в трехэтажный дом из дорогого красного кирпича. В саду, украшенном беседками с цветными гирляндами, ровно постриженном, помимо античных скульптур стояли многочисленные столики с бокалами игристого шампанского и фруктов. Желанные гости — сливки общества и золотая молодежь, избалованные отпрыски, которых вывели на приём в идеальном предлоге заключить выгодные браки.

К раскрытым позолоченным воротам подъезжали бесчисленные брендовые авто, костюмы прибывших кричали о лоске. У входа их встречал сам мэр, по-дружески пожимая каждому руку, за слащавой улыбкой и едва застёгивающимся пиджаком пряча грязные тайны загнившей души. Натянутые улыбки и скованные в маску доброты лица — стóящие ответы, дресс-код для удержания позиций в высшем свете.

Чета Чон подъехала к воротам резиденции, привлекая особое внимание количеством охраны, прибывшей с ними. Шивон расправил плечи, собрав свою семью и шагнув ко входу.

— Добро пожаловать, господа Чоны. — пустил в ход одну из фальшивых улыбок мэр, пожимая руки главам.

Рядом с пожилым альфой стояла его личная охрана, позади них — часть сада с посаженными в ряд цветущими деревьями.

Шивон слегка поклонился, искренне поздравляя старика с юбилеем и знакомя его со своими сыновьями. Мэр похотливым прищуром осмотрел каждого из них, извиняющимся тоном сказав:

— Прошу простить моего старшего сына, он только что отошёл.

Шивон попросил не заморачиваться, как к ним подошёл высокий альфа в темно-синем смокинге, с очаровывающей улыбкой поклонившись:

— Я здесь, отец.

Мэр с мимолетной теплотой глянул на него, хлопнул по плечу и представил его гостям:

— Мой дорогой сын — Чон Джэхён.

Джэхён поочерёдно пожал руки всем членам семьи Чон, остановившись на блядски-красивом омеге в алом костюме, взгляда его не удостоившим. Альфа легко ухмыльнулся, заметив, как чета прошла дальше, а сам он встал перед Чонгуком.

— Куколка считает меня не достойным рукопожатия?

Чонгук сжал губы, стервозно посмотрев на него снизу-верх.

— Умрешь без этого?

Джэхён сдержал рвущийся наружу смешок из-за его напыщенной надменности, ведь на дне небесно-чёрных глаз видел трогательную нежность. Взгляд его пал на покусанные губы в соблазнительном изгибе, от которого крышу на раз сносило, затем на режущий блеском чокер, так четко подходящий его натуре.

— Умру. — отрезал альфа, без предупреждения взяв его маленькую ладонь в свою и поцеловал тыльную сторону.

Чонгук резко выдернул руку, душа в глотке желание отвесить ему пощечину. Мингю неожиданно оказался сзади, заставляющим разбиться вдребезги взглядом посмотрев на Джэхёна. Но альфа лишь насмешливо посмотрел на телохранителя, затем на губами пославшего его нахуй омегу.

Чонгук прикрыл глаза и двинулся от него прочь, мыслями и телом выискивая в блестящей от драгоценностей толпе своего зверя. Мингю шёл ощутимо позади, будто сковывая его конечности в клетку, в которой ни кислорода, ни своеволия, — только раздражение и гнев. Джэхён сунул руки в карманы брюк, с довольной ухмылкой наблюдая за удаляющимся по плиточной дорожке стройным телом.

— Запал?

Альфа услышал позади похабный голос лучшего друга, разодетого в пастельно-коричневый костюм.

— Найди мне о нем все и больше, Джонни. — повелел Джэхён, подмигнув удивлённому другу и пройдя с последними гостями внутрь.

Огромный зал, освещённый сотнями оттенков жёлтого из-за хрустальных люстр с ярким свечением, был заполнен круглыми столами с белоснежными скатертями, мраморная плитка в антрацитовых геометрических рисунках и золотистых вкраплениях блестела под ромбиками люстры. Вдоль стен стояли высокие каменистые вазы с дышащими свежестью цветами, смешивающими запахи альф и омег со своим ароматом. На небольшой сцене с декоративным стендом в поздравление мэра стояла группа музыкантов, исполняющая живые симфонии.

Семья Чон встала за своим подписанным столиком, Чимин встревожено подошёл к Чонгуку, шепнув ему на ухо:

— Что он сказал тебе?

— Пошёл он к чертям. — разозлился омега, нахмуренно осмотрев зал в поисках глав Равенсара.

— Их нет, и Намджун пропал, но ехал за нами. — опередил его Чимин, в предвкушении встречи со своим альфой дрожа каждой жилой.— Успокойся, Чонгук. — он расцепил пальцы брата, который царапал свою кожу ногтями.

Уён встал позади них с бокалом шампанского, заговорщически осмотрев обоих.

— О чем шепчетесь? — поднял бровь он, отпив небольшой глоток под пристальным взглядом отца и Чанбина. Последнему он показал кончик языка, раздражению внутри не сопротивляясь.

Чонгук раненной ланью посмотрел на Уёна, поникшим голосом произнося:

— Я переживаю за Тэхёна. Я чувствую его, черт, в его молчании скрыт хаос, но он мне не рассказывает. И от этого хреново, — вздохнул омега, осмотрев стоящих у столика родных, ощущая, как мерзлота проходит вдоль рёбер, проносится в кровь.

У Чонгука ноги предательски подкашиваются, сердце пойманной в сети бабочкой рвёт грудную клетку, и атомы распадаются на мириады частиц, разрушая его тело и душу до руин. Ненавистный и парадоксом любимый запах крови втравляется в легкие, расхерачивая дыхательную систему.

Чонгук повернул голову ко входу, где звуки и весь мир замерли в лицезрении пришедших альф. Главы Равенсара с бойцами за спинами вошли в зал, как хищники на завоёванные территории. Сотни пар глаз прикованы к ним, провожающих до самого конца пути. Юнги вальяжно, с неизменной ухмылкой на губах проходит мимо любопытных до чертей сливок, подмигивая омегам в возрасте и на ходу забирая у застывшего официанта с подносом бокал шампанского.

Чимин лепится в каменное изваяние от его вида, рассматривая темно-синюю бандану в волосах, чёрный классический костюм с белой рубашкой, расстёгнутой до груди, на которой красуется золотая цепь. Юнги тигром в бескрайней саванне находит свою дикую пантеру, от ахуенности ее в ступор впадая на бешеном репите.

Он его своим заклеймить хочет, эти греховные губы и лезвенные ключицы — его, для чужих глаз — смертельное табу.

Потому в пухлые губы впечатывается несдержанным поцелуем, хуй кладя на ошарашенную семью и гнусных людей, а шаловливые ладони на тонкую талию, вжимая омегу в своё ненасытное тело.

Чимин рассудок растратил в тот момент, когда встретился с голодным взглядом, теперь утопая в дурманящем поцелуе, медленно осознавая, где и с кем находится, и как выстрел — Юнги чертовски пьян.

Шивону жажда крови застилает глаза, когда едва держит в утробе рык, отшвыривая похотливого альфу от своего сына.

— Позорный ублюдок, о приличиях слыхал? — цедит сквозь зубы Шивон, крепко сдерживая Юнги за плечо. Чимин боязливо поглядывает из-за спины отца, но на лице его альфы — хмель и ухмылка.

— Господин Чон, — Хосок прикрыл их собой, чтобы остальные гости не увидели развернувшегося цирка. Альфа был в клетчатом зелёном костюме с чёрной рубашкой, поджимая губы и оттаскивая брата.

Шивон метнул на него убивающий взгляд, ткнув пальцем в грудь Юнги:

— Только посмей подойти этим вечером к моему сыну, пьяный подонок.

Чимин побито глядел на самых дорогих мужчин в своей жизни, препирающихся с первой встречи, и ссоры эти рассекали его хрупкое тельце на части. Юнги смотрел на него так, словно блядски подвёл, словно его отобрали навсегда. Ради такого взгляда омега ринется под пули к нему, собой прикроет и в могилу с ним ляжет.

— Я трезв, отец, — серьёзнее говорит Юнги, потемневшими от внезапного гнева глазами буравя Шивона.

Шивон хмыкнул, грозно повернувшись к расстроенному, пристыженному сыну, обнятого с двух сторон своими братьями.

— Ты не уйдёшь ни на шаг от этого стола. — отчеканил альфа, на что Чимин сглотнул и послушно кивнул, с сожалением и болью провожая взором матом кроющего Юнги, вставшего неподалеку от них. Джухон и другие бойцы окружили его, завязав непринуждённый разговор.

Хосок проводил его тяжёлым взглядом, метнув полный влюблённости на своего омегу, стервозно поглядывающему из-под ресниц. Альфа ухмыльнулся, глянув на пожавшего плечами Чанбина и все поняв: его чика заистерила от ограничения свободы, которую она так сильно любит, ценит, что променяет на неё счастье и богатство.

Хосок поздоровался с членами семьи, как на маленького обиженного ребёнка глядя на Уёна и невесомо трогая его за ладонь.

Уён надменно отвернул подбородок и убрал руку из необходимых, как блядский воздух, касаний, но гордость чёртову не в силах унять, не в силах поступиться принцами. Хосок поджал губы, решив разобраться с ним наедине, когда сопротивляться больше не посмеет, и отошёл к братьям, где с Юнги уже стоял Намджун.

Джин с тревогой оглядывался на него, салютующего бокалом с шампанским, затем на своих птенцов, жмущихся друг к другу. Чонгук прижался к брату сзади, успокаивающе гладя его предплечья и с бешено стучащим в груди сердцем поглядывая на Тэхёна, у входа переговаривающего со своими бойцами. Кончики пальцев кололи в диком желании исцарапать ему все лицо, затем зацеловать его губы до последнего вдоха кислорода. Альфа был в чёрной атласной рубашке с закатанными рукавами, в темной жилетке и брюках.

Дыхание прервалось в миг, когда дьявольские глаза вжались в него, заставляя растратить весь пыл, оставляя лишь один священный завет — упасть в львиные объятия кроткой ланью.

Тэхён ему под кожу залезал и потрошил ее, в груди бился вместо сердца; он был отражением в зеркале, горящим следом палящих губ, возвещающих рассвет. Чонгук в чувствах сжигался, как в жерле вулкана, шрамами жестокой любви полосовал свое тело.

Исклейменный, помеченный, униженный, сломленный, тоскующий, плачущий, стонущий, танцующий — он был весь его, каждой своей клеткой, каждым вдохом и пролитой кровью — его.

Истинная боль коварна, мучение — обет ее, душу в собственных истязаниях уничтожать — первая заповедь.

Чонгук ощущает крупицы ее в лимфах, как узлы скручиваются жгутом, подступая истошным криком к глотке. Его глаза тонут в море боли, воют в отчаянии, когда провожают хищника поломанным взглядом, без единого слова поздоровавшимся с его семьей, подарившим ему холодный, бессмысленный взгляд, когда сжимал его трясущиеся пальцы в горячей ладони, затем прошедшим мимо, словно блядские поцелуи, смятые простыни и запретные слова — исчезнувший призрак лживого романа.

Голос, зрение, слух, чертовы чувства, где они? Тупая боль прожгла тело, вковала его в железную клетку мук.

Чонгук прикрыл глаза, полные непрошеной влаги, венка на его шее вздулась, готовая лопнуть от напряжения. Пальцы его захолодели и забились в дрожи. Чимин ошеломлённо проводил взглядом Тэхёна, вставшего рядом с остальными братьями.

— Да что с ним, блядь, творится? — в ярости выдал Уён, в дикой тревоге осмотрев брата.

Чонгук во врождённой гордости задрал подбородок, пока грудная клетка разрывалась от боли, сгибающей его пополам. Он, не мигая, смотрел в одну точку, потом молчаливо отбился от братьев и провоцирующей походкой двинулся прочь из зала.

Он в спокойствии продолжил путь, прислушавшись, не уловив шагов за собой. Толпа стояла на каждом углу, официанты с подносами едва не задевали его, не разбирающего дорог из-за подступающей истерики.

За поворотом толпа кончалась, приглушенно освещённый коридор с персиковыми стенами узостью вёл к ряду уборных. Чонгук протяжно вдохнул необходимый воздух, усиливший эмоции, раззадоривший рвущиеся наружу слёзы. Омега кусал губы до крови, царапая ледяные пальцы. Чьи-то сильные руки резко развернули к себе, и терпкий запах мускуса забился в легкие, вызвав рвотные позывы.

Чонгук с нарастающей ненавистью посмотрел на Джэхёна, сжимающего его локоть, но не делая больно. Взгляд сверху опасный, проникновенный, готовый убивать тех, кто посмел обидеть. Альфа в звёздной ночи его глаз терялся, обида в них расчленяла, призывала защищать его от павшего мира до гроба.

— Кто? — грубо спросил Джэхён, рассматривая его перекошенное от гаммы чувств лицо, ещё прекраснее вблизи.

Омега вздернул голову, пытаясь вырвать руку и шипя ему дерзкое:

— Отпусти, иначе получишь по..

— Кто? — настойчиво перебил его альфа, придвинув к себе ближе тонкое тело.

Чонгук сжал дрожащие губы, норовящие испустить последний выдох, прежде чем замереть в бессилии. Головокружение подкосило его колени, но жилистые руки держали крепко, доводили до побеждённого крика о свободе.

Омега почти терял сознание, напоившись болью до тошноты, но резкий привкус крови на кончике языка заставил выстоять. Выстоять, чтобы мутными глазами увидеть небеса и землю, лаву и океан в одном обличии. Его дьявола, дикого хищника, разрывающего когтями врагов за любимых, восхитительного убийцу его сердца.

— Polla de los cojones, — рык Тэхёна эхом зазвучал в ушах Чонгука, бешенство, с которым он набросился на альфу, сила, с которой он заехал ему в челюсть, отбив от него и бросив на пол, навалившись сверху, чтобы переломать ему кости, отразилось сумасшедшим страхом в нутре омеги.

Тэхён беспрерывно рычит, матами на испанском кроет альфу, но встречает яростное сопротивление, выбивающее его из колеи на секунду, за которую Джэхён оседает сверху, разукрашивая его лицо чередой безжалостных ударов. Чонгук кричит, умоляя их остановиться, но утробное рявканье Тэхёна пригвождает на месте:

— Chingar, Чонгук, не смей!

Он в надрывном страхе оглядывается на готовых убить, колотящих друг друга кровавыми кулаками альф, побежав звать на помощь.

— Какого хуя ты трогал моего омегу, гондон? — цедит в помешательстве Тэхён, вкладывая в удар по лицу полную мощь, от которой уши закладывает так сильно, что Джэхён почти теряет сознание.

— Cajada, Тэхён!

Голос Намджуна врезается в слух, но гнева льва не умаляет. Жесткие руки брата оттаскивают от вдарившего ему напоследок Джэхёна, держат в охапке, а перед чёрным от ярости взглядом появляется ангельское лицо его лани, за которую в хуйсотый раз проливает кровь и будет до конца своих дней.

Чонгук загораживает собой вид на встающего Джэхёна, влажными от слез глазами, любимыми до боли в груди, заменяющими его мерцание вселенной, смотря в самую душу и обхватывая лицо мягкими руками.

Тэхён звериные начала в себе подавить не может: отбивается от брата, стискивает зубы и хватает его за хрупкую шею, сдавливая чокер и прижимая к стенке. Чонгук ловит ртом отравленный кровью воздух, ненавистно глядя в глаза хищника.

— Уведи этого хуесоса отсюда, — рыкнул Тэхён через плечо. Намджун поджал губы в желании пристрелить брата, схватив за воротник порывающего за новыми ранами альфу.

— Сукин сын, отпусти его! — шипит Джэхён, но Намджун затыкает ему рот и уводит подальше, услышав психозное тэхёново: «Уведи, murrda».

Тэхён отпускает Чонгука, не ощутившего боли от его грубых касаний, ведь душевные увечия намного больнее, ощутимее. Ненависть в каждом его жадном вдохе, взмахе мокрых ресниц, дрожании покусанных губ, в сломленной тряской ладони, которой Чонгук беспощадно хлещет по лицу альфы.

Тэхён в дикости прикрыл глаза и, рывком прижав его к себе, затащил в уборную для альф, припечатав хрупкое тело к холодному кафелю.

— Блядствовать вздумал? — цедит сквозь зубы альфа, клеймя молочную кожу омеги животным взглядом, железной хваткой и жестоким голосом.

Чонгук позволяет слезе скатиться вниз, прямо на пальцы Тэхёна, сжимающего его шею так, словно в момент переломает. Омеге шрамом остаётся каждое его слово, отметинами — касания.

— Я тебя ненавижу, — с придыханием шепчет Чонгук, в следующую секунду раздирая горло от вопля и от бесконечной борьбы, ударами по свежим ранам альфы, по его рёбрам, груди.

Тэхён позволяет ему выплеснуть боль, чтобы не причинить ее самому. Он стоит, поджав губы, глядя на жемчужно белую уборную с рядом раковин, кабинок и зеркал позолоченных рамах. Чонгука колотит от истерии и потока горьких слез, но в маленьких кулаках — остатки его ничтожных сил, с которыми он бьет своего зверя.

— Я ненавижу тебя, Тэхён, ненавижу, — рвёт связки Чонгук, припадая к его груди, ища тепла, но со всех сторон — льды Антарктиды и ветра Иллинойса. — Какого хрена? Какого хрена ты оставил меня, втравился в сознание, в кровь, и свалил? Как завещал жить без тебя? — на последнем голос ломается, а истерика накрывает по полной.

Чонгук задыхается в собственных слезах, обессилено, слабо бьет по ненавистной груди, в отчаянии отрываясь, в следующую секунду сгорая в пламени любимых губ, жадно впившихся в его, умирая и воскрешаясь в горячих ладонях, блуждающих по его телу в дурном истощении. Холод плитки не отрезвляет, омега вновь впечатан в неё, теряется в хмелящих поцелуях, до безумства и самоотречения доводящих обоих.

Тэхён голодал по нему в единственном желании снова сжать в вечных объятиях, из которых омега не выберется, не взглянет на прогнивший мир своими чистыми глазами, невинностью слепящих льва. Чонгук цепляется за него, как за спасательный круг, в блядской тоске, выжравшей его внутренности, гладит его бронзовое лицо с колющейся щетиной. Альфа сминает его подтянутые ляжки, подхватывает под излюбленные бёдра и обрушивается на острую линию челюсти, прикусывая ее, параллельно наблюдая за прикрытыми в удовольствии ресницами, расстегивая пуговицы его рубашки и захватывая точенные ключицы в плен.

Чонгук ощущает жар, разгорающийся внутри и разливающийся вниз по животу, бросая его изо льда в кипящий котёл. Он пропускает между пальцами волосы альфы, оттягивая их и сладко выстанывая от ненасытной войны пьяными губами.

***

— Estar jodido, Нам, где этот cabron? — гневится Хосок, поймав подошедшего брата за локоть.

Намджун поиграл желваками, сдерживая ярость, бурлящую в венах. Юнги более отрезвлено глянул на него, оперевшись на плечо Джухона.

— Второй косяк был лишним, наставник. — упрекнул Джухон, внимательно осматриваясь вокруг.

Юнги ухмыльнулся, с насмешкой ответив:

— Мое тело необъятно для кокаина.

Хосок хмыкнул, услышав его слова, затем переключился на Намджуна.

— Сукин сын, он подпортил личико этому сынишке мэра. Совсем не промах, — добавил альфа, вспомнив рассеченную бровь брата и синяки на скулах.

— La mierda del toro. — процедил Хосок, нервно проведя ладонью по подбородку. — Где он? Чонгук с ним? — встревоженно спросил он, долго уже не видя омегу среди четы Чон.

Его ахуенная в синем костюме чика сводила его с ума сучными взглядами украдкой, специально прижимаясь к телохранителю, приставленному им самим же, игралась с его нервами, призвано облизывая пухлые губы.

Намджун кивнул, догадываясь, зачем брат затащил своего омегу в уборную, но беспокойство продолжало нарастать. Он приказал двум бойцам привести сына мэра в порядок и не выпускать его, пока волнение не уймётся.

Он проницательным взглядом следил за Чонами, сжимая и разжимая кулаки в желании коснуться блядски заводящего Джина в откровенной одежде, мило беседующего с подходящими бизнес-мешками.

Намджун в рот их всех ебал за его высочество.

Лиричная музыка лилась по залу, сопровождаемая оживленными разговорами гостей. Мэр расхаживал по столикам, перекидываясь парой слов с каждым и с особой опаской осматривая глав Равенсара. Юнги с издевательской улыбкой отсалютовал ему бокалом с шампанским, залпом выпив его.

Чимин с осколками, разрезающими стенки души, глядел на него, глотая призывы и желания.

Простое, никчёмное желание быть рядом с ним двадцать пять на восемь.

Намджун оторвал тревожный взгляд от коридора, в котором все ещё торчал брат, затем обратился к Джексону, стоящему рядом в темно-сером костюме:

— Надо ещё раз проверить территории.

Альфа не успел завершить приказ, как входные дверцы с грохотом распахнулись, оглушая перепонки каждого японской хренью под наименованием музыки.

Кай Хоккэ с повязкой на одном глазу, но похотью и кровожадностью в другом, с автоматом наготове врывается внутрь. Позади него — генералы с пушками, обдолбанными оскалами осматривающие всех вокруг.

— Cagada, — матерится Хосок, взглядом пересекнувшись с Чанбином и получив понятливый кивок. Он повернулся к братьям, готовым и вышедшим рядом с ним вперёд, лицом к лицу с врагом.

Телохранители загородили собой стол, Чанбин воспользовался мешканием толпы и наклонился к ошарашенным Чонам, резво шипя:

— Прошу вас, без слов и паники, спокойно поднимитесь и быстро выйдите со мной.

Уён хмуро смотрел на пришедших, вспоминая ненавистные, осточертелые лица. Чимин узнал в них тех альф, покушавшихся на брата, и послушно поднялся, увлекая за собой Уёна.

— Где Чонгук? — прошептал в диком непокое омега, но получил лишь короткое охраны:

— Он в порядке, с Тэхёном.

Чимин не угомонился, отказываясь выходить без брата и с ужасом смотря на винтовки японцев, на безоружно подходящих к ним альф, Юнги.

— Блять, послушайтесь меня и выходите, — процедил Чанбин, с остальными телохранителями незаметнее уводя семью.

— Konbanwa, сраные хуи, вы не звали, но мы пришли. Принимайте почетных гостей. — как в бреду ухмыляется Кай, пульнув в воздух.

Секунда, и толпа орет в панике, создавая суматоху и хаос, в котором каждый теряется.

Бан Чан грязно ругается, загораживая Чимина, сопротивляющегося, и хватает его за локоть, протаскивая сквозь толпу. Несколько бойцов прибегают на выручку, загораживая чету Чон и выводя ее через чёрный ход. Джин с дрожащими губами поворачивается к Намджуну, вплотную подошедшему к врагу, но помнит его наставления, чтобы всегда был сильнее, защищал и наставлял.

Потому он исполняет его веление: держит своих омег, таща их на выход и озираясь в поисках Чонгука.

— Чонгук, Юнги, я не выйду без них, — упрямится на грани отчаянного крика Чимин, рвясь к своему альфе.

— Сука, — разозлился Чан, силком вытаскивая его и не обращая внимания на его протесты и удары по груди, исполняя свою клятву оберегать до последнего.

Шивон и Минхо окружили семью, помогая вывести ее, в крике обезумевшей от ужаса толпы заглушались их слова. Уён с бешеным биением в груди смотрел на Хосока, на животных японцев, держащих наготове автоматы, трясясь всем телом, но под сильными руками Чанбина не мог и шага к нему сделать.

Когда до долгожданного выхода оставались миллиметры, зал сотряс громкий выстрел, за ним — череда десятков других. Уён резко повернулся, заметив опавшее на пол тело и в надрывном вопле разорвав связки:

— Хосок!