ᴅᴏʟᴄᴇ ᴠᴇʟᴇɴᴏ

BTS — UGH!

Вертолёты ровной стаей перелетают Японское море, ястребами окружая высотное, габаритное здание базы Хоккэ. По команде капитанов главные Bell AH-1 Cobra начинают приземляться, по спущенным из отверстий прочным верёвкам отряд Намджуна проносится над железными воротами, кидая бомбы под ноги переполошенным, стреляющим в ночных захватчиков самураям. Яркие всполохи огня с оглушительным звуком выламывают ворота, взрыв отбрасывает японцев на пару метров.

Броневики с мощными шинами, приделанными пулеметами и магнитофонами въезжают в базу, беспорядочно паля из пушек по выбегающим на отражение самураям. На крыше крупного джипа стоит Тэхён, спрятав кайфущее лицо под чёрной маской и вознося автоматы к мятежным небесам, пританцовывая под громкие биты.

— Ugh, — рычит ехавший следом Юнги, стуча ногами по поверхности тачки и выделывая круговые движениями руками, подстреливает подбегающих самураев.

На темных военных костюмах бойцов повязгивали цепи, под маской были видны только безумные глаза, горящие жаждой крови, зрелищ, адреналина.

Тэхён отдает почёт отжигавшему брату, салютнув ему автоматом и покрутившись на месте, параллельно палит по врагам.

— Ugh! — выкрикнул кличем альфа, бойцы в один голос рыкнули за ним.

Альфа зарядил ружьем по бегущим снизу самураям и спрыгнул с крыши тачки, танцуя синхронно с Юнги и возводя пушки в небо.

Как из муравейника выбегают растерянные самураи, не понимая, в кого стрелять — машины кружатся, как в карусели, пулемёты отбирают последние вдохи, из опущенных окон летят пули от бойцов, с воздуха идёт беспощадный огонь вертолётов, который японцы пытаются отразить пушками на крыше базы; оглушающая музыка, поставленная на репит, режет слух, и хаос постепенно сводит с ума.

— Рэйдзи, — самурай встал, как вкопанный, с вытаращенными глазами наблюдая за бесплатным концертом от Равенсара.

Генерал отвесил ему подзатыльник и отобрал бинокль, повторив значение слова:

— Точно психи. — он отвернулся на шум открывающегося купола и дал старт. Вертолёты один за другим взмылились вверх, защищаясь от врага на небе.

Следящий за этим отряд Хосока сидел наготове, ожидая приказа наставника.

— Птички наконец вылетели из гнезда, мы начинаем. — сообщил Хосок по рации, оглянувшись на своих бойцов и прорычав: — Ugh!

Альфы вторили кличу, достав заряженные пушки. Их маленькие бронированные рэйнджеры RSOV были подцеплены к вертолётам, перенёсшим их с другой стороны к открытому люку и скинувшим вниз, в самый центр базы. Подпалить их не дал воздушный отряд Намджуна, паливший и прикрывавший, пока RSOV не оказались внутри здания.

Бойцы под командованием Хосока разносили главный корпус, очищая его от вылезающих из разных щелей самураев.

— Вниз, бро, вниз, — слышится в наушнике голос Ки, направляющий его по зданию. Альфа делит бойцов и раздаёт указания, сам с Шону следуя инструкции хакера. — Тэхён подступает ко входу.

Хосок кивнул, дав газу. За пару метров неудобной езды по зданию и после десятка убитых показался широкий лифт, в который он с ревом заехал, оставив своего альмиранте вторым рейсом.

Вспышка.

Ярко-жёлтая вспышка лишает на секунду координации, заставив зажмурить глаза. Тэхён вновь слышит родной, забытый голос, покрытый временем пылью и паутиной, но ревностно охраняемый ими. Воспоминания из далекого детства, запертые в дневник памяти с выброшенным ключом, вдруг обрели свободу.

Голос не рассказывает ему перед сном сказки, такие ненавистные за ложь и обманчиво-счастливые концы, ведь в жизни все они — с обратным сюжетом.

Тэхён выучил простую истину с пелёнок.

Потому впитывает в себя папины легенды о воинах Древнего Рима, о величественном Колизее, собиравшим восторженные крики и реки крови, боли, страданий и трупов; предания о любви, античной, жестокой, с разрушительной силой, неподвластной мифическим существам, трогали его сердце до того дня, как отец, глава клана, не вложил в его руки пистолет и отобрал ещё не родившиеся мечты.

— Тэхён!

Он словно выныривает на поверхность после долго погружения — погружения в море детства. Зов брата возвращает в реальность, где пушки грохочут под покровом ночи, окрашивая ее свежей кровью.

Хосок крепко сжимает его плечо, взглядом говоря, что справятся.

— Ты спасёшь его. — уверено сказал он, хлопнув по спине и подтолкнув вперед.

Чёрный подземный вход был открыт, они спускались по лестнице в сырые переходы с приглушенными лампами. Тэхён шёл впереди, стиснув зубы стреляя по охране, вставшей на его пути.

— Почему вы уверены, что это здесь? — спросил Вонхо, следуя за наставниками. Хосок пожал плечом, кивнув на Тэхёна, который промолчал и тормознул на повороте, затем прибил автоматом бежавшего самурая.

Длинное, мучительное расстояние, поддёргивающее нервы, и новая вспышка желтого в затхлом, темном месте.

Светлые, самые светлые карие глаза его папы, на людях сдержанного, выдрессированного, как гребанного аристократа, достойного супруга главы клана, но рядом с ним — теплеющего душой и взглядом, мягкими руками приглаживающего его волосы. Голос его ласков, потока нежная, альфа внимать ему хочет часами, но табу.

Шаблонные, жестокие дни, суровый взгляд отца, точащего из него орудие убийств, запрещающего встречи с папой — только перед сном. Тэхён ждёт его каждую чёртову ночь, пряча разбитые костяшки и мечты, но сломанную в хлам душу утаить не может.

Папа — единственный не осуждавший, прижимавший его к тёплой груди, пока альфа остервенело вытирал рукавом предательские, неконтролируемые слёзы.

Оголенный, неготовый к гравировке камень, что мастер начал свирепо точить день за днём, — так описывал свою жизнь, больше походившую на заключение.

Звук выстрела и хватка на плече, заставившая оглянуться. Встревоженный взгляд брата, говорящего ему прийти в себя.

Тэхён рыкнул, светлый образ прогнать не в силах, но по врагам без жалости стреляя — к цели, к воссоединению.

— Разделимся, — предложил Хосок. — Одноглазый капитан и его шайка скоро вернутся.

Он повёл половину бойцов с собой, Тэхён пошёл в другую сторону, по более освещенным коридорам.

— Не забудьте про Мингю, его должны держать здесь. Живым или мертвым, — потухшим голосом сказал Тэхён.

— Здесь, должно быть, раньше были лаборатории, — заметил Вонхо, осматривая заброшенные комнаты с прозрачными стёклами. Подорванные предметы лежали вразброс не первый десяток лет, накрытые толстыми слоями пыли.

— Они могут быть задействованы и сейчас, — говорит Тэхён, глядя на современное оборудование в кабинетах, что были впереди. — Стоп, — он остановил бойцов, навострив ухо и всмотревшись вдаль.

В одной из комнат с потолка свисала тугая веревка, за которую было подвешено окровавленное тело. Между лопатками — четкие контуры тату Равенсара с примесью алых оттенков.

— Мингю, — пробормотал альфа, повторив громче: — Мингю! — он забежал в лабораторию с ярко-белыми стенами, переступая через разбросанное оборудование и, подрезав веревку, стащил бойца.

— Он жив? — Вонхо беспокойно наклонился над наставником, держащим на руках Мингю, исполосованного, с засохшими ножевыми. — Вода у кого?

Тэхён вылил на его лицо целую фляжку, широко улыбнувшись, когда альфа словил струю ртом, распахнув глаза. Он прижал к себе болящее во всех местах тело, кивнув бойцам:

— Выведите его отсюда, Юнги снаружи.

Проследив за тем, как два бойца повели Мингю на выход, он пошёл с отрядом дальше по коридорам.

— Не странно: почему его не убили? — поинтересовался Вонхо, идя за наставником. Тэхён ухмыляется, бросая через плечо:

— Его язык не развязался.

Чертова гордость берет за горло за преданность его бойцов, его приближённых, его товарищей, его братьев, которым доверил самое дорогое, защищать и оберегать до последнего завещал.

Коридор кончался ещё одной лестницей, ведущей в самый низ базы. Альфа напролом пошёл туда, пальнув по взбегающим наверх самураям. Он подошёл к раненому, надавив на кровоточащий живот ботинком и наклонившись к нему с оскалом:

— Где вы держите Господина Кима?

«Тэхён, родной, отойди, — тихий, сломленный голос папы врезается в слух мальчика.

Он с ненавистью на тысячи пустынь смотрит на главу клана, своего отца, мастера, наставника, вещателя смерти и дьявола в одном обличии.

Он храбрым львёнком сжимал руку омеги, расправив плечи и заслонив его собой. Детские черты меркли в огоньке дикости, инстинктах защищать до краха.

— Ты смеешь вставать перед отцом, щенок?! — с полурыком отец приближается к нему, занося тяжелую руку для удара, но Тэхён предвидит. Предвидит и дерзит, нарушает неписаные заветы клана, перехватывая ее и удерживая.

Омега зажимает ладонью рот, большими от ужаса глазами смотря на сына.

Тэхён знает, что перекошенное от гнева лицо альфы — вестник его скорой гибели.

Отец заносит для удара другую руку, болью вселенной проходясь по детской щеке. Маленький львёнок падает на колени, душа рыки в глотке и даже не думая плакать. Он не издаёт звука, распаляет ярость главы сильнее, растущим, крепнущим хищником поглядывая снизу-верх.

— Заберите его, — приказал холодно альфа.

— Нет! — закричал Тэхён и подскочил, но под жёстким взором отца его схватили, не дав двинуться. — Папа, нет!

В шею воткнули шприц снотворного, мгновенное действие которого лишило сознания. Последующие годы его травили речами, что все былое — сон, его папа ушёл сам, бросил его, а он болеет богатым воображением. Преданные детские глаза наполнялись влагой, тело, слабея, сопротивлялось и тянулось к единственному свету в его жизни, погасающему, теряющему тепло.

— Папа.. — мутнеющим взглядом он смотрит на рыдающего омегу, протягивающему к нему в умирающей надежды дрожащие пальцы, что больше не коснутся непослушных волос.

Он ушел, забрав с собой потухшее сердце львенка.

— Я вернусь.»

Тэхён гонит к чертям больную сцену, кромсающую на тысячи осколков сердце, на бесконечном репите танцующую в его сознании все эти годы.

Он покрепче перехватил рукоятку автомата, с ущемлёнными рыками паля по отрядам самураев, особо охраняющим подземный корпус.

Он рядом.

Тэхён чувствует.

Каждой жилой с иссохшими остатками героина чувствует, как его слабое дыхание заменяет собственное.

На фоне замирает череда выстрелов, шумом наложенных на голос, пластинкой заезженной в его ушах, исцелением по детским шрамам, полученным в цепи ранних боев. Выкрики его бойцов нещадно заглушаются, неразборчивые слова на японском и ответные пули — закружило, затопило, на поверхность не выкинуло.

Тэхён отчаянно прокладывает путь к нему трупами, безжизненными глазами провожающих его, навсегда утратившего покой, вверившего себя чужим воплям и смертям.

Война — его стихия, кровь — его кислород, он — мастер.

Массивная железная дверь, приоткрытая и зовущая бархатистым ароматом жасмина — последняя надежда. Тэхён, дикостью, гневом и тоской лет иссечась, бросается к ней, перезаряжая пушку и тормозя в проеме.

Кубическая камера с прозрачными стёклами, заполненная мутными парами аммиака, различимые очертания подвязанного на цепях тела, неподвижного черт знает какой час. Тэхён сглатывает горький ком, перекрывающий глотку, как тяжеловесный цемент, и с яростью смотрит на кучу самураев, окруживших камеру. На их лицах безобразные ухмылки, которые он обещает себе перерезать.

— Съебались нахуй, — цедит сквозь зубы альфа, потроша им органы темным взглядом.

Бойцы встают за ним, готовые расчленять, но он не даёт им стрелять — стекло разобьётся, и родителя от пуль ему не спасти.

— Ну же, мексиканец, пали, — заржал крупный самурай, велев направить на Равенсара винтовки.

Тэхён поиграл желваками, теребя в руках лезвие, и ухмыльнулся подбежавшим во главе с Хосоком бойцам.

— Cojones, — ругнулся Хосок, бегло глянув на камеру, затем на самураев. Брат хлопнул его по плечу, выдав еле слышное:

— Ahora.

Альфа кивнул и заслонил собой Тэхёна, секундой позже метнувшего в самураев двадцатисантиметровые сюрикэны, заточенные на обоих концах в виде ножей и поразившие живые цели. Замешательство и последовавшая перестрелка, ринувшиеся от пуль и стрельнувшие в ответ бойцы.

Тэхён на слабеющих ногах бежит к камере, обыскивая помещение на наличие тяжёлых предметов, разбивших бы побыстрее стекло. Струи аммиака нещадно заполняли куб и нутро, альфа сжал губы: время жестко поджимало. Отойдя на небольшое расстояние, он прицелился к нижней части камеры, откуда поступал газ.

Выстрел затерялся в ряде других, Тэхён злобно рыкнул, глядя на расползавшуюся, как паутина, трещину. Он плевал на терпение, кулаками выбивая стекло, кровью своей окрашивая бетонный пол. Трещина разрослась, и переднее стекло рассыпалось на мириады маленьких осколков у его ног.

Бежавших к нему с винтовками самураев пристрелили Вонхо и Шону, затем по приказу наставника вырубили источники газа. Хосок инстинктивно повернул голову, застыв на брате, посреди дождей из стёкол ловящим самое родное, под сердцем которого появился, скитавшимся во тьме и войнах, чтобы обрести вновь.

Тэхён не верит теплу хрупкого тела, но трепетно, осторожно сжимает его, к груди жмёт, ощущая его слабое сердцебиение и свое собственное, протыкающее рёбра к херам. Не имеет права упасть и долго касаться забытого света, не тронутыми летами любимые черты любоваться — набатом в висках жестоких стрелок ход.

Обязан спасти, из разрух вытащить, посмертно защищать.

— Тэхён! — дрет глотку Хосок, в замедленной съемке ринувшись к нему. Тэхён поднимает взгляд: горящий потолок обрушивается на них карой небес. — Они взрывают корпус!

Кучка вооруженных до ног самураев врывается в кабинет, наставляя на них пушки. Оставшаяся парочка бойцов отстреливается, но один лучше всех знает план действий.

Тэхёну поперёк горла ярость и муть в глазах; он целует холодный лоб родителя, затяжно прижимаясь губами к мягкой коже. Он нечитаемым взглядом уставился на дрожь ресниц, хрипло говоря брату:

— Забери его и уходите.

Хосок хмурится, отрицательно качая головой, но утробный рык пригвождает к месту:

— Ты, ебать, поклялся!

flashback

Хосок обнимает слетающего с тормозов брата, глядя на озаренную от огня подожженной тачки землю. Тэхён сильно сжимает его куртку, отстраняется и надавливает на плечо, выросшим, на сотни лет постаревшим львом заглядывая в его верные глаза:

— Ты предан мне, брат?

Опешив от вопроса, но быстро сообразив, Хосок кивает, на дне его зрачков различая сумасшествие.

— Поклянись, Хосок, — отчаянно требует Тэхён, — Я заберу моего папу. Живым или мертвым впоследствии, я сделаю это. Но ты, — он в бездну бросает, связывает несправедливым обетом. — Поклянись, что уйдёшь с ним, как бы то ни было, не оглядываясь и не смея думать обо мне. Ты заберёшь его и уйдёшь. — повторяет, в ожидании смотрит.

Хосок подавил в себе вулканы, крики и вопли о нечестности, жестокости его слов. Он застыл на ярко-алом пламени, искрами пляшущем в его глазах.

Брат просит, брат доверяет, брат собирается на встречу со смертью только после исполнения долга перед собой — свобода любимых.

— Клянусь.

Заветное срывается с губ, уходит вглубь и обретает там дом, ожидая своего дня.

Тэхён улыбается и давит на его затылок, с нажимом добавляя:

— Ты никогда не расскажешь Чонгуку правду. Пусть думает, что предал его, исчез, но не ждёт. Надежда убьёт его.

Хосок в бессилии поджимает губы и упрекает:

— За что ты с ним так?

Ухмылка, отравленная горечью, трогает чужие губы:

— Ангелы не заслуживают носить траур по падшим.

End of flashback

Хосок продолжает качать головой, чертова пелена встает перед глазами из-за собственного нерушимого обета. Тэхён осторожно передаёт ему омегу, искренняя, окрашенная кровью и порохом улыбка — немое послание в далекий путь.

— Брат, — во взгляде Тэхёна — чертово счастье, а за спиной — скорый конец. — Спаси его.

— Hermano, — выдохнул Хосок, его лицо перекосилось от эмоций.

Чернью перепачканными пальцами альфа хлопнул его по скуле, развернувшись к самураям и крикнув сражающимся бойцам:

— Выбираемся отсюда.

Заряженный патронами автомат палил, как сорванный с цепи. Тэхён не слушал просьб альмиранте остаться, рычал и гнал прочь, прикрывая их. Новый взрыв выбил землю из-под ног, кучка самураев подбиралась и бросалась на него с винтовками, но огонь разжигался сильнее, дым не давал разглядеть в разрухах своих и врага.

Тэхён выжимал из них все силы и терпение, сюрикэнами попадая в глотки, глаза и руки. Обвал потолков с верхних этажей раздавил несколько подстреленных им самураев, оставшиеся ожидали участи, окружённые кровавыми всполохами огня и самым жестоким из карателей.

Хосок крепко держал на руках омегу, когда-то бывшего и ему родным, но сердцем и душой тянулся обратно — сквозь кипящие багровым руины к брату. Небосвод будто обрушивался на их головы; бойцы старались расчистить дорогу к выходу, помогая наставнику пройти через обломки.

— Murrda, Тэхён, murrda. — бранился Хосок, получив в спину отвалившийся кусок потолка. Он стиснул зубы и надёжнее перехватил ношу, считая гребанные наносекунды до цели.

— Почему он остался? — доставал сзади Вонхо, часто оглядываясь назад.

Наставник пустил истеричный смешок:

— Разве он когда-то кого-то слушается? Блядь, — ругнулся он и все же ответил правду: — Он предвидел такой исход. Остался под палевом один, чтобы мы не жертвовали собой ради него. Герой хуев. — выпалил гневно Хосок.

Снаружи ждали бойцы во главе с Юнги, в непокое осматривающимся, а увидев их, опешивши глянул на омегу в его руках.

— Он..? — бессвязно выдал альфа, не отводя взгляда от бессознательного тела.

Омега впитал запахи пороха и рек крови, орошающих бренную землю врагов. Позади разворачивались бои, остатки самураев добивались бойцами.

— Он жив. — выпалил Хосок, передавая ему омегу и хлопая по плечу: — Дальше по плану. Валите отсюда, пока коршуны не налетели.

— Какого хера, — протестовал Юнги, прижав к себе омегу и зовя уходящего брата: — Куда ты, блядь? Где Тэхён?

Вход заслонили охваченные огнём обломки, Хосок шикнул и бросил через плечо:

— Я иду за ним. — он пошёл через марево, рыкнув напоследок: — По плану, Юнги, не ждите нас.

Он скрылся прежде, чем брат успел возразить. Вход за ним заслонили подожженные дощечки, валящиеся с верхних этажей. Дым лез в глаза, под кожу и в вены, травя, заставляя сдаться.

Попятиться — отречься, предать.

Хосок поспешил по знакомым коридорам, застекленным кабинетам, в самое пекло — где забылось прошлое и вырисовывалось новое настоящее. Огонь охватил все здание, просочился под пол, и будто пробирался под подошву. Маска на лице защищала от вдыхания сизого дыма, но глаза заволокло мутной пеленой. Альфа выстоял с ней один на один, толкнув ногой дверь в комнату, где остался Тэхён.

Багровое пламя плясало на каждом сантиметре, темные силуэты были едва различимы. Альфа стоял один против двух самураев, кашляющих, но продолжающих наступать. Их автоматы разбросаны, отданы в объятия огня.

Хосок цедит маты, уворачиваясь от навалившей части потолка. Он напряг зрение и нацелился на вцепившегося в брата самурая, выстрелив в момент, когда другой навалился сзади и резанул по плечу.

Приебав двумя выстрелами обоих, альфа ринулся к Тэхёну, грохнувшемуся на бетон, окрашенный пламенем и кровью.

Его кровью.

— Брат, — зарычал Хосок, подхватив его за грудки. Тэхён шикнул от боли: под ключицами кровоточащая от острого лезвия рана. Новая, глубокая рана, жестко подкосила, кожа, кажется, больше не ощущается из-за марева и грязи на ней. — Бля, глаза не закрывай, не то въебу. — угрожал он, встревоженным, напуганным до чертиков взглядом осмотрев.

Он встряхнул его и сильно ударил по лицу. Тэхён криво ухмыльнулся, из разбитой губы вниз по подбородку покатились струи крови.

— Выкарабкаюсь, брат, — альфа сжал его локоть, кинув грозно: — Ты какого хуя вернулся? Я сказал валить отсюда.

Хосок перекинул его руку через своё плечо, помогая идти. Он убийственным взглядом посмотрел на него, на дне зрачков плескалась братская любовь и преданность.

— Я бы отхерачил тебя за это, но меня опередили, — хмыкнул альфа, держа его крепко.

Тэхён вдруг зашёлся в кашле от дыма и ноющих ран, выдыхая затем:

— Сдохнуть за компанию решил?

Хосок стиснул зубы и пропустил его абсурдные, но, как ни хуево признавать, небезосновательные слова: из-за огня разглядеть примерно ни черта, под ногами — горящие обломки, два тела тяжелеют с каждым шагом, а за ними тянется кровавая дорожка.

— La esperanza es lo último que se pierde, — усмехается Хосок, осматриваясь в поиске пути на выход.

Тэхён прыснул, острая боль прошлась по груди, и он сдержанно поджал губы.

— Не верь пиздящим это долбаебам, брат. — ответил он.

— Ты ведь знал, что я не оставлю тебя. Не смогу, — добавил Хосок, верно и отчаянно смотря на него, ища тепло и готовность умереть за него так же, как у себя, в глазах напротив. Находит с лихвой и коротко улыбается.

«Лучше бы не знал, потому что оба можем кончить здесь», — глотает Тэхён, лишь сильнее сжав его плечо и мутнеющим зрением увидев перед собой самое дорогое.

Его папа, окружённый мягким свечением, улыбающийся ему ласково, маняще, протягивающий в зове руку. Тэхён отзеркалил его улыбку, раны будто затянулись сами собой, огонь, словно атакованный цунами, потух. Ноги вдруг сильны, держат надежно, ведут к источнику света и тепла.

Как в параллельной вселенной его охватывает хаос, земля трескается надвое, и по ту сторону — угнетённую ураганами, руинами и кровью, стоит Чонгук.

Навсегда его.

Далекий и недосягаемый, как никогда до. Уничтожающий его молчанием и ненавистью в бездонных глазах, где звезды для него больше не мерцают.

Тэхён жизнь бы на кон положил, только бы собрать их в созвездия вновь.

Он на перепутье, с пути сбился, между детством и зрелостью застрял, мечется в разбитом прошлом и разрушенном настоящем.

Тэхён ощущает тяжесть галактик, когда бежит к нему, немые вопли срываются с его губ. Чонгук не ближе — ни через секунды, ни через дни — Чонгук на расстоянии веков и эпох, не прощающими рубцами от выдернутых крыльев за ним следует.

Во снах, в сознании, в сердце.

Ноги подкашиваются, как прорезанные клинком, горло саднит, заполненное токсичными струями дыма, запоганившим легкие. Пламя просачивается из груди наружу, тело в охапку сгребает, опаляет нещадно и бросает на холодную землю.

Тускнеющим, плохим слухом он ловит маты и крики брата, молящего его открыть глаза.

***

Рассвет нежными лучами проникает в комнату, пронизывая пудровые шторы теплом. На смятой постели играют проблески света, шорох листьев доносится с открытого балкона. Обняв коленки руками и застыв взглядом на зеркальных рамах, Чонгук встречает солнце, ласкающее его спину. Он неподвижен с его захода, пережил мятежную ночь, ожидая его восхода в тлеющей надежде на воздаяние.

Старые напевы вскрывали его раны, илом затянув чувства, умирающие в холодах.

По оголенной коже прошла дрожь, ухнув в самую низину и заморозив нутро. Воспоминания затянули его в беспощадный водоворот, желание коснуться родных рук, вдохнуть его тепло и пеплом вновь опасть к его ногам брало за горло, в котором засохли слёзы.

Сердце, заточенное в грудной клетке, непослушно роптало и требовало своё — другого сердца, бьющегося в унисон с его. Парадоксом, параллельной вселенной — гордость, мириадами непрощающих звёзд следующая за ним по пятам.

Чонгук верит раскромсанным от боли и сожалений глазам зверя, вверяется словам, облечённым в тысячи смыслов. Только обида за горло берет, глушит надломленный голос, шепчущий неустанно:

«Но я могу тебя вечно ждать, только если знаю, что ты придёшь. Придёшь и залижешь раны, оставленные твоим голосом.»

«Не приходи — не прощу», — трубит гордость, сжирая внутренности.

Пустой взгляд скользит по разбросанным на полу альбомным листам, изрисованным до дыр. Он не смог выполнить заданный проект, в гневе перечеркивая каждый штрих. Чёрные четкие линии режут глаз, по оголенным нервам проходясь разрядами тока.

Секунда, и Чонгук срывается, в порыве безумства разрывая листы на мелкие куски.

— К черту, блять, — шипит он, швыряя подушки в стену. — К черту твои обещания из дерьма, — завопил омега, кинув в зеркало настольную лампу. Подцепив ножкой стекло, она образовала неглубокую трещину.

Чонгук оседает на пол, часто вдыхая и накрывая лицо ладонями. Он качает головой, подавляя истеричный смех, ведь легче не стало: блядские чувства сжигают его в пепел, в груди нещадно ноет.

Кто сказал, что сердечные раны заживают?

Они ложатся под рёбрами уродливыми шрамами — вечное напоминание о боли и глупости.

Чимин влетает в спальню, почти выбив дверь. Он застыл и бегло осмотрел беспорядок, посреди которого — Чонгук.

Не в порядке. Никогда больше не познающий покой.

— Что ты натворил? — тихо спросил омега, подсаживаясь к брату и убирая его ладони от лица. Чонгук молча глянул на него и отвернулся. Чимин сжал свои губы и его предплечье, выдыхая короткое: — Тэхён...

Под тонкими рёбрами сумасшедшее триста.

— Они вернулись? — выдохнул Чонгук, бегая лихорадочным взглядом по его беспокойному лицу. Чимин кивнул, смотря бездонные, перекошенные паникой глаза.

— Тэхён спас его, — омега замолкает, на лице брата — мириады эмоций в секунду. Чонгук раскрыл рот, немо моля продолжать, а внутри блядская дрожь. — Спас своего папу.

«Как он? Больнее ли ему в тысячи раз?» — роком чертова мысль о звере, о его руинах и ноющем сердце. Чонгук вскакивает, не переодетый, в свисающей с плеча персиковой кофте и белых брюках, бежит по ступеням, но вдруг резко тормозит и крепко обнимает Чимина.

— Они все живы? — с надеждой произнёс Чонгук и погладил щеки брата, согласно кивнувшего.

Омега улыбнулся и метнулся дальше, сквозь муть видя глаза его любимого зверя, просящего залечить увечья. Он забывает ему унижения, ненависть, обиды, дрожь в венах и океаны слез.

Потому что любимых не за что прощать.

Потому что Тэхён стоит этой боли.

***

Ветер дул с пастельно-голубого моря, тревожа лепестки нарциссов на обрыве. Небо с переливами сиреневого и оранжевого облепляет утренние лучи. Солнце снова взошло не в груди, утро не пробудило умерших в надежде цветов.

Искренне плевать на пустоту и падения миров внутри, когда тот, кто разрушил, сам обречён на руины. Чонгук мыслью этой влекомый, слепым и приручённым давно стал, в огонь бросается и из пекла вытаскивает.

Как сделал в самый первый раз. Как будет делать всегда и до последнего.

Ламбо с шумом тормозит невдалеке, дверца хлопает, а сердцебиение переваливает за двести. Чонгук ёжится от закравшегося под кожу ветра, треплющего пышные волосы. Он с мириадами тосковавших, желавших спасти частиц смотрит на Тэхёна, повернутого спиной ко вселенной. К нему.

Чонгук устал задыхаться без него — выбирает гибель от удушья с ним.

Шаги несмелые, дрожь тело охватила, грозя подкосить колени.

Треск, треск, треск.

Сердце его подобно хрусталю бьется на мелкие кусочки, глаза снова влажны и отчаянны, видя перевязанное плечо и выступившие на белоснежном бинте кровавые пятна.

«Чувствовал ли ты боль от ножевых так же сильно, как агонию сердца, молившего вернуться?»

Лицо перекосилось от буйных эмоций, выжавших из глотки последние слёзы. Омега останавливается в паре сантиметров от него, зная — Тэхён чувствует его внутривенно даже за сотни миль. Он смиренно прикрыл глаза; тонких ресниц коснулась соль.

Тэхён принимает в оголенную грудь порывы ветра и рокот моря, накрывающего обманчивым покоем. На наносекунды до ощущения сладкого яда, втравленного в дыхательную систему.

«Откройся и найди исцеление».

Чонгук умирает и воскрешается, когда альфа разворачивается к нему, с болью былого в раскаявшихся глазах стирая в ничто. На дне темного взгляда — вопли о любви, прощении и вечности. В глубине его омега переживает с ним каждый миг — как ускоренные кадры — от детских шрамов до настоящих пороков.

Оголенный, сломленный, раскрытый перед ним душой и телом, в мягкие руки вверивший свою жизнь.

Тэхён понимает, что проиграл. Чонгук его настоящего из недр принципов и упрямства вытащил и перед собой поставил, нежными касаниями зализывая увечья.

Думал, что сможет, из груди вместе с кожей вырвет и на тот свет полезет. Втягивать не хотел, болью и унижениями хотел отдалить, дать свободу без себя. Потому что с ним Чонгук мирного воздуха никогда не вдохнёт.

«Я ведь должен был помереть тогда, тщетно надеясь увидеть тебя в последний раз», — не вышло. Он спас, против судьбы попер и расплатился. Брат к нему знаком с небес сошёл и заставил жить, выволок из всполох огня и заставил в себя прийти.

Тэхён опомнился и жадно глотнул волну осознания, охватившую тело: война только началась.

Самая кровожадная, жестокая и безумная война зверя — за маленькое сердце его лани.

В глазах хищника — муть и краснота сосудов, по грубой коже скатывается слеза — первая за долгие годы. Чонгук не замечает собственных слез, беспорядочно катящихся по щекам, и медленно, несмело подходит. Вдыхает родной запах крови, кислород заменивший, и ловит тёплыми губами его соленую каплю.

Альфа во взгляде его понимающем, принимающем, тысячи раз простившем тонет, жадно прижимая к своей груди выдохнувшего омегу. Пряди волос, щекочущие его сухие скулы — личный сорт счастья, мраморные пальцы, тосковавши сжимающие его плечи — больше, чем он заслуживал, но все, ради чего сдался.

Запачканные маревом руки обнимают единственное, что держало над гребанным миром. Тэхён блядски скучал по созвездиям его родинок, запаху кожи, теплом обволакивающим; вжимает в себя так сильно и ревностно, будто боится, что небосвод обрушится на их головы. Чонгук осторожно проводит пальцем по его ранам; дрожь проходит по рёбрам от его губ, перехватывающим слёзы.

Вечность запела минором.

Потому что без — все ещё никак.

Потому что хищник пристрастился к жертве.

***

Сумерки сгущаются над городом, зависнув над крышей виллы на окраине. Сквозь плотные стёкла просачиваются остатки солнечного света, золотом переливаясь на чёрных простынях. Чонгук гладит жёсткие пряди волос альфы, лежащего на его коленях и чувствующего необъятный покой. Прохладные пальчики проходятся по лбу и скулам, легкая щетина колет их, но омега привык, кусая губы и тихо шепча:

— Как он?

Тэхён стеклянным, на самом дне раскромсанном от сожалений и страхов уставился в его тревожные глаза. Боится, впервые до чертов боится, что не успел:

— Под трубками. Ни намёка на скорую поправку. — тяжело ответил альфа, вспоминая едва подающее признаки жизни лицо родителя, торчащего в палате несколько часов. Его заверили, что все возможное сделано, и оставалось самое трудное — набраться терпения. Но где — Тэхёну никто не сказал.

Чонгук принимает в себя этот момент, с горечью понимая, что он может оказаться первым и единственным — альфа не станет раскрывать себя снова, не покажет слабости, в себе зароет их.

Потому что зверь носит звание короля и его под крыло берет, сильным за двоих будет.

— Поэтому ты прогонял? — поломанным голосом спросил Чонгук, пальцы его застыли.

Альфа сглотнул блядский ком, сжав его руку и резко поднявшись, взглядом проникновенным залезая в вены. Омега опустил глаза, предательски щиплющие.

— Не отвергнув тебя, я не вернул бы утраченное. — Тэхён медлит, не может озвучить «они бы надавили на меня тобой, за время разборок я мог бы не успеть спасти его». — Они могли сделать то же самое с тобой, Чонгук. — он поднял его голову за подбородок, утирая слезы. Омега пытался сжать дрожащие губы, но проваливался. — Ты должен был узнать, каково это: вернуться к прежней жизни, когда каждый чертов день не казался последним. Посмотри на свои руки, — Тэхёна по-блядски прорывает, голос грубеет. Чонгук сквозь пелену видит трясущиеся пальцы — уже так привычно. — Ты, блять, за оружие взялся, и ебанные кошмары из-за этого не закончатся.

Чонгук сдерживает громкий всхлип, оттого его тело лихорадит: Тэхён безжалостно прав, но без него с истерией не справится.

Альфа облизнулся и с нарастающим гневом глянул в сторону: выносить его сломленный вид, зная, что сам виной всем его страхам — бесчеловечно.

— Почему ты решаешь за меня? — вдруг кричит Чонгук, подрываясь с кровати и глуша плач в ладонях.

— Я думал, мы сможем. — усмехнулся Тэхён, сжав кулаки. Стоял позади, не смея подойти и обнять за хрупкие плечи. — Но проебался: эти блядские чувства и желания оказались сильнее. Отказаться — не значит отпустить, потому что ты везде.

Чонгук ощущает родное тепло, жилистые руки, обхватывающие поперёк талии. В груди стучит нещадно от его слов и касаний, медленно воскрешающих.

— Разве ты до сих пор не понял? — шепчет омега, смотря в его глаза дьявола своими, заплаканными. Он указал ему на свои сломленные дрожью руки, преданно выдыхая: — Они нажмут на курок ещё раз, если это за тебя. Какого черта ты не принимаешь то, что эти чувства — наше проклятье и исцеление?

Тэхён поднёс его пальцы к губам, поочередно, нежно целуя. Чонгук прижался к его лбу, глубоко вдыхая смесь их ароматов.

— Не вытравишься, — выдохнул альфа ему в губы, заглянув в заволоченные безумием глаза.

— Ты не хочешь этого. — уверенно произнёс омега, вцепившись в его плечи. Тэхён усмехнулся, отдавая ему победу и себя, голодавшего по вкусу его припухлых губ, мягкостью возвращающих к жизни.

Чонгук податливо раскрыл рот и прижался к нему, как к своему единственному спасению. В хмельном, качающем мир поцелуе Тэхён раздвинул ртом его сладкие губы, пуская по нервам ток. Чонгук гладил его скулы, переходя к затылку и вжимаясь в него ближе, теснее, безумнее. Чувственные губы кусают за нижнюю, переходя к верхней, сильные руки обнимают за талию, пересчитывая рёбра.

Слишком сильно скучал, но держаться должен, потому втягивает в мягкий, последний поцелуй, затем отстраняется и оглаживает нежные детские щёки, выдыхая:

— Пойдём.

***

На нижнем этаже виллы витает тихий гул, в гостиной сидят главы Равенсара, ожидая новостей из закрытой двери, где над спасённым омегой все ещё возятся врачи. Тэхён резко перевёз его из больницы к себе домой, стоя перед самой дверью верным, каменным солдатом, сверля в ней дыру. Чонгук оперся спиной на противоположную стену, тяжело смотря на него и не веря, что кошмары без него закончились. Только ужас реальности окатил, но омега верит, что об руку с ним выдержит чертовы облавы.

В гостиной, выполненной в черно-белой гамме, низкие диваны обвиты белой кожей, по углам в креслах тёмные подушки, в центре прозрачный журнальный столик, напротив него, на стене висит выключенная плазма; через стекло виднеется задний двор с подстриженной зеленью и широкий бассейн с блестяще-голубой водой.

Тягучий дым заволок лицо, лживым успокоением оседая в легких. На бледных пальцах заметные ожоги, видом своим болью проникающие в сердце. Чимин рассматривает их, забрать сигарету не решаясь. На омеге свободная белая рубашка в чёрную полоску и узкие светлые брюки. Юнги поглядывает на него сквозь мутные кольца, подмечая, что таким домашним никогда его не видел, затем переключается на Тэхёна, инстинктивно сжимая кулаки.

— Этот пидр снова решил все по-своему, — прокомментировал Юнги, чем привлёк внимание Намджуна. Он вспомнил сложную, но самую захватывающую их атаку, то, как они транспортировали папу Тэхёна через море на подводном корабле, чтобы не столкнуться на небе с летящим обратно Каем. — Если бы Хо не вернулся за ним, мы бы сейчас заказывали гроб. В этом сезоне на них скидки. — с усмешкой добавил он, получив укоризненный взор своего омеги. Чонгук прошёл к ним и, обнадеживающе улыбнувшись, присел с братом.

Намджун обречено покачал головой, откинувшись на спинку дивана. Военная форма на обоих мешала расслабиться, напоминая, что впереди хуева куча дел.

— В плане не было пункта о добровольных жертвах, — твёрдо говорит он, смотря на подошедшего Тэхёна. На нем были растянутая чёрная футболка и джинсы.

— Я предусмотрел все варианты, — усмехнулся альфа, но затем тускло произнёс: — Кроме Хо.

Юнги скривился и швырнул сигарету в пепельницу, подрываясь с места и хватая брата за грудки. Намджун подскочил следом, настороженно глядя на них.

— Какой же ты еблан, Тэ, — процедил сквозь зубы альфа, столкнувшись с ним лбом и шипя: — Я думал — эгоист, а ты просто еблан.

Тэхён смотрит в его глаза, полные гнева и пережитого страха потерять, позволяя ему зарядить себе по челюсти. Чимин охнул, но сдержал смешок так же, как и Чонгук, прикусивший губу. Чонгук бы отвесил Юнги за этот удар тысячи поклонов и подписался под каждым его словом, ведь альфа заслужил.

— Для профилактики, — рассмеялся Намджун, с улыбкой наблюдая за тем, как Юнги в следующую секунду крепко обнимает, продолжая материть.

Тэхён хлопнул брата по плечу, поморщившись от довольного сильного удара.

— Иногда мне кажется, что они все ещё дети, — мягко улыбнулся Чимин, наблюдая за братьями. Чонгук сжал его ладонь в своей, кивая:

— На их фоне мы дохера мудрые.

Намджун громко прыснул, Юнги ошалело повернулся к довольным омегам, пригрозив пальцем:

— Не борзей, Бэмби.

Тэхён толкнул заведённого брата на кресло, стерев с лица улыбку и напряжённо глянув в сторону двери. Чонгук проследил за его взглядом, нежно взяв за руку и потянув на место рядом с собой.

Альфа перехвалил его запястье и затяжно поцеловал в макушку, выдав:

— Надо отойти.

— Куда? — встрепенулся омега, большими глазками уставившись на него.

Тэхён многозначительно глянул на братьев, медля с ответом: его разборы с Хоккэ только начинались, он должен был связаться с Хосоком, готовящему на базе новый план, теперь уже обороны. Потому что уверен: они не оставят без ответа его вторжение. Японские церберы рассвирепели сильнее, чем когда-либо.

Война становится более кровавой, жёстче, животнейшей.

Ожидание и бездействие давили на него; до пробуждения родителя должен был обеспечить безопасность семье, клану, самым дорогим людям, находящимся сейчас под его крышей.

Альфа не успел раскрыть рот, как входные двери резко распахнулись. Звук отразился от стен, заставив напрячься. Он усмехнулся, догадавшись по запаху, кто пришёл захватчиком.

— Ты, hard fucking dick!

Звучный крик Уёна заложил уши. Тэхён не сопротивлялся, когда омега смерчем подлетел к нему, достойным для своего положения ударом въехав по лицу.

— Нихуя себе, — подметил Юнги и громко заржал, во все глаза следя за зрелищем. Намджун с коротким смешком посмотрел на двух омег, шокированно уставившихся на Уёна, продолжающего бить не пошатнувшегося альфу.

— Тебе брата моего было мало, блять? — выплюнул омега и прошёлся маленьким кулаком по груди Тэхёна, задев рану. Альфа лишь поджал губы и глядел в стену, давая ему выплеснуть злость. — Решил и альфу угробить? Fucked-up bastard, бля. — шикнул он, с особым усилием вновь ударив по лицу.

Тэхён начинал закипать сам, потому что последнее было чистой ложью. Он аккуратно сжал плечи омеги, зажав его кулаки своей грудью и устало спросив:

— Закончил?

Уён скривил в ненависти губы и плюнул в него. На омеге были светло-малиновая футболка в тон крашенным прядкам, джинсовый комбинезон и красные кеды.

Сзади послышались свисты Намджуна и вышедшего из-за двери Джина, Юнги лежал на полу, задыхаясь от смеха. Чимин смотрел на него, как на полоумного, Чонгук зажимал рот руками, чтобы не засмеяться.

— Murrda, — матернулся Тэхён, отпустив его и вытерев лицо салфеткой с журнального столика. — Тебе повезло: Хосок отрежет мне яйца, если я тебе что-то сделаю, — бросил с намеком он, с поджатыми губами приняв кулачок в спину.

— Да пошёл ты нахуй, — кинул напоследок Уён, позволив Чимину усадить себя на диван. Братья одобрительно похлопали его по плечам, Юнги, отдышавшись, дал ему пятюню.

— Так за что я там тебе яйца отрежу?

В холле послышался бодрый голос Хосока, в чистой военной форме и бандане вошедшего в гостиную. Уён скользнул оценивающим взглядом по его мощной фигуре, на секунду задохнувшись.

— Кто обидел моего niño? — ухмыльнулся он, подмигнув Тэхёну и пройдя к омеге.

Чонгук подвинулся и прижался к Тэхёну, обнявшем его за худые плечи и слушавшем назначения Джина о его папе.

— Герой года приебашил, — объявил Юнги, сощурено наблюдая за братом, обнявшем своего омегу. Уён ластился к нему, как кроткий котёнок, спрятавший коготки перед хозяином.

Джин жевал губу, смотря на их переплетенные с Намджуном пальцы и объясняя:

— Аммиак сам по себе не самый опасный газ, но неизвестно, как долго он вдыхал его. Нужно время, — омега утешительно улыбнулся Тэхёну, накрыв его ладонь своей.

Альфа благодарно кивнул и повернулся к Чонгуку, внимательно наблюдавшему за ними. Он перебирал пятерней шёлковые пряди его волос, прикрывая глаза от удовольствия: аромат омеги был его личным морфием, обезболивающем и катализатором.

— Если ты не против, я приготовлю вам ужин. Вряд ли вы сегодня поели, — усмехнулся Джин, привлекая к себе внимание.

— Кухня в твоём распоряжении. — ответил Тэхён, проследив за поднявшимся омегой.

— Вот это тема по мне, — Юнги довольно потёр руки. Чимин вскочил и исчез следом за Джином, решив в первый раз готовить для своего альфы.

Хосок отклонил голову, наблюдая в проёме за копошением на кухне, затем с ухмылкой наклонился к лежащему на его груди омеге:

— Чика у нас не готовит?

Юнги прыснул и выдал насмешливое:

— Разве по нему не видно, что нихера он не умеет?

Уён толкнул язык за щеку и показал ему фак, театрально улыбаясь:

— Завали ебало.

Юнги присвистнул и показал палец вниз.

— Он у тебя ещё и некультурный. — подметил альфа и неодобрительно посмотрел на Хосока.

Низкий смех вырвался из груди альфы, покачнувшего головой.

— Наши дети умрут от голода. — не подумав, но искренне произнёс Хосок. У омеги внутренности смешались в единую смесь, сердце непрошено екнуло. Тихие смешки альф заставили его смутиться; альфа поймал полный очарования момент: щеки и уши его мальчика слегка порозовели.

Хосок клянётся — настолько милым его никогда не видел.

Уён опускает растерянный взгляд, нервно теребя пальцы. Представляет впервые, каково назвать Хосока своим мужем, вечность свою ему вверить, скрепить кольцами и пожизненно носить их. Ждать его из очередного боя и залечивать раны, кошмары и страхи разделив так же, как глупое сердце. Маленьких детей ему подарить, плачем разбуженным хныкать самому, но безмерным счастьем поглощенным укачивать крошечный комочек. И рядом всегда — Хосок, все ещё зовущий его своим ребёнком, упрекающим, что запеленывал не так, что научил детей матам, что буйные нравы и стервозность — корнями от него. А Уён будет весело смеяться с его замечаний, только обнимая и нежно целуя, смотря в горящие глаза их детей.

Омега кусает губу до боли, чтобы чертова влага сошла с глаз: представления мучительны своей несбыточностью. Реальность, где каждый их миг полон крови страхов, где каждый день может оказаться последним, а гребанная пуля — роковой, ледяной водой окатывает.

Уён выныривает из океана мечтаний о семье.

— Я пойду помогу, — выдохнул он, натянуто улыбнувшись и вырвавшись из объятий Хосока, нахмуренно глянувшего вслед.

Он на ватных ногах проходит на кухню, зажимая рот ладонью и качая головой, когда Чимин встревоженно подбегает. Он давится плачем, горьким и заглушенным, из-за слез не видя ни черта. Осознание режет по ребрам, боязни берут за горло и душат.

Ему блядски страшно, но не за себя — за семью. Ни один момент, рождённый поверившим в свет воображением, не окажется правдой.

Потому что завтра — далекий мираж, потому что они пропитались запахами пороха и крови, но осталось одно неизбежное — запах смерти, который они ещё не познали.

«Надолго ли?», — насмешливо вертится в голове.

Уён молит внутренний голос заткнуться, кусая кожу на ладони. Он повиснул на брате, беспомощно озиравшимся на Джина, что с пониманием и тревогой смотрел на Уёна.

— Тихо, тихо, — шепнул Чимин, погладив его по волосам и отняв ладони ото рта. Омега громко вздохнул, его глаза закатывались от бушующих нервов. — Что случилось? — он взял его лицо в свои руки, вытирая слёзы.

Уён как в припадке качал головой, дрожащими губами проговаривая:

— Просто нервы.

Джин поджал губы и проницательно осмотрел его, приобняв за подрагивающие плечи и протягивая таблетку успокоительного. Чимин поднёс ему воду, помогая выпить: пальцы брата страшно дрожали и не могли держать стакан.

— Все закончится, Уён. Но до этого момента надо набраться храбрости и терпения. — улыбнулся Джин, потрепав его по волосам и поцеловав в лоб.

Чимин согласно кивнул и ласково заглянул в глаза, предложив для отвлечения:

— Приготовим *?

Уён слабо улыбнулся и взял доску с ножом, принимаясь за готовку.

Пару минут спустя с кухни начали доноситься запахи специй и пар, жизнью наполняя виллу. Хосок пошёл за ароматом, заодно решив проверить, не успел ли его омега что-то поджечь.

— Отойдём? — бросил с намеком Намджун, забрав у Юнги пачку сигарет. Альфа пошёл следом за братом, пытаясь выхватить коробку и шутливо наваливаясь сверху.

Чонгук коротко улыбнулся им вслед и посмотрел на Тэхёна, который задумчиво теребил подбородок и буравил тяжёлым взглядом плазму.

— Не думай о том, что происходит сейчас, о том, что приходится ждать, — вкрадчиво сказал омега, цепляясь за его футболку и смотря снизу-вверх. — Думай о том, что произойдет потом, о том, как он увидит тебя и будет счастлив.

Тэхён молча прижал его к себе. Слова омеги забирались в сознание, как единственно верное правило, теорема, которой априори нельзя не следовать.

— Я представлял эту встречу дохуя раз, — вдруг усмехнулся он, горечь тронула сухие губы. — Узнает ли он меня вообще, примет ли, простит ли, что не нашёл раньше.

Чонгук приложил палец к его губам, приподнимаясь и уверено смотря в глаза.

— Ему ведь не за что тебя прощать, Тэхён. Только обрадоваться, что вы оба живы. — сказал он, грустно посмотрев в сторону. — Могло быть так, что ты бы не успел. Не успел спасти или дойти живым. — Чонгук чувствует проницательный, залезающий под кожу взгляд, и выдыхает еле слышно: — Раньше казавшаяся беззаботной, а теперь — самое ценное, что у нас есть...

— Жизнь, — докончил за него Тэхён и ухмыльнулся, понимая, что за глоток воздуха теперь придется перегрызать глотки.

***

После ужина альфы собираются обратно на базу, оставляя Тэхёна ждать пробуждения его родителя. Джин рядом, вместе с подопечными следит за состоянием омеги, пока Чонгук прибирается на кухне.

Застекленный балкон виллы обдаёт вечерним ветром, на небе крупные облака переливаются темно-синей акварелью. Юнги оперся на перила, следя за тем, как братья выгоняют тачки из гаражей, и затянулся, медленно выпуская дым. Чимин неслышно подошёл сзади, обняв за сгорбленную спину и краем глаза заметив стоящего с альфами Уёна.

Юнги сделал затяжку и повернулся к нему, положив руку на талию. Омега сжал губы, гадая, какая это по счету сигарета, но не мешал: знал, что хуево, у альфы нервы сдают без табака. Он наблюдает за его сосредоточенным взглядом, устремлённым далеко за горизонт.

— Ты бы сделал то же самое на месте Тэхёна? — вдруг спросил Чимин, внимательно рассматривая его перекошенное смесью эмоций лицо. — Отвергнул бы, чтобы защитить?

Альфа растеряно ухмыльнулся и выдохнул клубы дыма.

— Отверг бы, — в сердце ножевыми попадает, но быстро продолжает: — Если бы не был научен его опытом, если бы знал, что смогу протянуть без тебя. Поздно, — с оскоминой грусти улыбнулся Юнги, ласково глядя на него и заправляя ему прядь за ухо. Чимин положил ладони на его грудь, посматривая исподлобья, вбирая в себя каждое слово и отпечатывая его под рёбрами.

— Зачем? — покачал головой омега. — Если я сам лезу в пекло, разве я нуждаюсь в спасении?

Юнги поиграл желваками и выкинул докуренную сигарету, прежде чем ответить:

— Есть пути, на которые прешь необдуманно. Чувства не должны были сделать нас слепыми. — И все его изречения адресованы прошлому себе, который нырнул в океан, забыв выбраться на поверхность.

Чимин проглотил ком обиды и запротестовал:

— Ты ошибаешься, думая, что я не осознаю все дерьмо.

— Возможно, ты просто мазохист, — альфа растянул губы в ухмылке. Омега коротко улыбнулся и посмотрел вдаль, на надвигающуюся армию темных облаков.

— Всегда поражался тому, как некоторым людям можешь позволять и прощать абсолютно все. — с долей горечи сказал Чимин, поёжившись от колющего в бока ветра. Юнги покачал головой, сильно сжав перила и выдохнув:

— Кое-что никогда нельзя прощать. — он проникновенно и серьезно посмотрел в растерянные глаза омеги, закончив: — Предательство, Чимин.

Юнги оставил его в глубоких раздумьях, затягивающих нехило как водоворот, и скрылся с балкона. Омега стоял неподвижно и глядел в одну точку, даже когда свет фар выезжающих машин ослепил, а визг шин заложил уши.

«Предательство никогда не прощают».

***

— Чонгук.

Проводив на базу альф, Уён заходит обратно на кухню, где с посудой копошится Чонгук. Омега глянул в проёме на ушедших в комнату Джина и Тэхёна, затем, скрестив руки на груди, вкрадчиво поинтересовался.

— Я, конечно, до сих пор в ахуе, что ты простил этого уебка, — начал он, как брат резким, но просящим тоном перебил:

— Его папа, Уён. Я не могу истерить и не быть рядом в такое время.

Чонгук прикусил губу и протяжно вдохнул, застыв у барной стойки. С верхнего этажа спустился застрявший в раздумьях Чимин, и, завидев его, Уён продолжил:

— Ладно, проебем эту ситуацию. Но ты не собираешься рассказать Тэхёну про того маньяка?

Чимин присел на стул и внимательно уставился на младшего брата, жующего нервно губы. Чонгук вспомнил проклятый вечер в клубе, где они резво уехали от внушающего густой страх Сехуна, последовавшего за ним на парковку.

Уён выжидающе буравил его и возмущённо всплеснул руками, когда брат отрицательно покачал головой.

— Какого хуя? — зашипел Уён.

— Ему сейчас не до этого, — неуверенно ответил Чонгук и со вздохом отвернулся.

Чимин барабанил пальцами по столу и цепко осматривал мечущегося по комнате брата.

— Он боится. — как факт выдвинул рыжеволосый, поднявшись и обняв брата.

— What the fuck? — ругнулся Уён и встал рядом с ними, тревожно заглядывая в глаза Чонгука.

Омега качал головой, чётче говоря:

— Он не должен знать об этом сейчас, пусть хотя бы его папа придёт в себя. — он помедлил, умоляюще смотря на братьев. — Прошу вас, не говорите ему, иначе он снова устроит войну.

Уён в раздражении прикрыл глаза, закипая: боялся за брата, ведь японец походил на вестника смерти. Омега отошёл и, прежде чем покинуть виллу, кинул через плечо:

— Будь по-твоему.

***

Ночные огни просыпающего Сеула не доходят до окраины города с уединенными виллами. Звон посуды и воды чертовски непривычен, но греет душу ощущениями уюта и долгожданной наполненности. Писк аппарата запомнился ушам колыбельной, любимой мелодией — ведь то было сердцебиение его папы. Тэхён его считает излюбленно, неустанно, сгорбленно сидя в кресле и наблюдая за его лицом под кислородной маской. Взять за руку не решается, только смотрит и вбирает в себя снова родные черты, словно завтра потеряет вновь.

В гостиной потух свет, на кухне замолк шум воды, и тишина воцарилась в вилле. Чонгук поставил посуду на место, оглянув чистые поверхности столешниц и барной стойки со светлым керамическим покрытием, сочетающимся с чёрно-белым декором. Он прошёл в гостиную, где на диване беспокойно спал Джин, и накрыл его пледом, мягко поцеловав в щеку.

Помощники дяди уже ушли, и теперь Чонгук мялся у заветной двери, кусая губы в нерешительности. Боялся прервать мысли Тэхёна, помешать их молчаливой идиллии. Он прикрыл глаза и глубоко вдохнул, осторожно открыв дверь и проходя внутрь. Альфа сразу же перевёл на него тягучий взгляд и коротко улыбнулся, кивком приглашая к себе. Чонгук внимательно оглядел освещённое приборами лицо омеги: благородное, нетронутое годами.

— Вы наполнили мой дом жизнью, — вдруг произнёс Тэхён, в сердце прокравшись тёплым течением.

Омега нежно улыбнулся ему и присел рядом в широкое кресло, положив голову на его плечо.

— Теперь у тебя есть, за что бороться. — прошептал Чонгук, смотря на их переплетённые пальцы. Тэхён провёл носом по его кудрявым волосам, выдыхая в розовеющее ушко:

— Mi fresa, — чувственные губы задевали щеки, покрытые лиловым румянцем. Омега прикрыл глаза от боли и красоты дарованного имени. Скучал, блядски скучал по любимому голосу, зовущему его так. — Я нашёл, за что бороться, немного раньше. — альфа ухмыльнулся и поднял его голову за подбородок, очерчивая пальцем острую линию челюсти. Чонгук смотрел на него преданными глазами, и в омуте чёрном вновь мерцали созвездия. — И сильнее всего я боролся за тебя с самим собой.

Омега приблизился к его губам, выдыхая призывное:

— Besame.

***

На территории базы патрулируют бойцы, открывая ворота выезжающим на проверку джипам. Главы встречают в стенах главного корпуса рассвет, составляя план обороны на ожидающее, ответное нападение. В гаражах подпорченные при атаке на Хоккэ машины разбирают, чинят и полируют заново. Юнги общается с главной охраной базы, пока Намджун виснет в компьютерном кабинете с Кибомом.

Раздав последние указания новичкам, Хосок устало потирает переносицу и выпивает залпом стакан виски. Он бросил взгляд на наручные часы, показывающие вторую половину дня, затем подошёл к Юнги, стоявшему вместе с Баном и Чанбином.

Последний опережающе сказал:

— Уёна из универа надо забрать.

— Я сам, займись охраной. — Хосок хлопнул его по плечу и повернулся к Юнги. — Твой не закончил?

Альфа отрицательно помотал головой, не отвлекаясь от планшета с высвеченными картами.

— Езжай. — коротко кинул Юнги и, похлопав его по спине, поднялся на верхний корпус с телохранителями.

Солнце заволокло мутными облаками, небо было серо и уныло, но в воздухе стояла духота. Хосок на ходу снял ветровку от формы и остался в обтягивающей футболке, выгнав из гаража маззерати.

Бойцы, открывшие ему ворота, в прощании склонились. Альфа просигналил им и выехал на трассу, свободно закуривая. Никотин приятно осел в легких, заполняя их до прибытия на парковку универа.

Хосок бегло оглядел проходящих мимо студентов, заметив у фонтана кучку омег рядом с Уёном. Омега, услышав сигнал, попрощался с ними и вальяжно зашагал к нему, пафосно открыв дверь и попутно показав фак стоявшему неподалёку со свитой Сонхве.

— Шмаль, — злобно бросил Уён и расслабился в кресле. Он резко повернулся и впился коротким поцелуем в его губы, будто бы забыл их убийственный вкус, и отстранился. На нем были чёрные обтягивающие джинсы с топом под цвет и красная джинсовка. Хосок оценивающе осмотрел его и завёл мотор, с интересом спрашивая:

— Что на этот раз?

— Попытался разукрасить мне лицо на волейболе своими уебищными ногтями, — фыркнул омега, опуская окно и глотая приятный ветер.

— Поэтому у него бровь разбита? — рассмеялся альфа, обгоняя тянущуюся цепочку авто. Уён стервозно ухмыльнулся и пожал плечами:

— Сосет плохо, разочарованный бедолага отвесил ему.

Хосок безнадежно покачал головой, с ревом проезжая на зелёный.

— Есть новости? — серьезнее сказал Уён и затяжно глянул на него. Альфа раздосадовано поджал губы, и он кивнул: — Понятно.

Звон мобильного разнесся по всему салону. Хосок нахмурил брови и ответил на звонок, спешный и обрывистый голос Шону предвещал беду.

— Хосок, черт, срочно приезжай в клуб. У нас большие проблемы...

Альфа не успевает слова вставить, как связь прерывается.

— Cojones, — матерится он и с дымком разворачивается на середине трассы под встревоженный взгляд омеги.

— Почему я не удивлён? — скорее себе бубнит Уён, наблюдая за закипающим Хосоком.

Неоновая вывеска клуба слабо горит, шум сирен долбит в уши даже на расстоянии. Две полицейские машины стоят у входа, выводя оттуда всех работников.

— Maldito sea, — ругнулся Хосок и затормозил, хлопнув дверцей и выскочив из тачки. Взглядом равняя всех с землей, он подошёл к полицейским, требуя объяснений. — Что за хер тут происходит?

Уён выбежал за ним и скривился, осмотрев альф.

— Мусоров, бля, не хватало. — буркнул он и вдруг застыл, увидев Сана, с широкой ухмылкой стоявшего с подопечными. Хосок заметил его тоже, осматривая шапку капитана на его безмозглой голове и четкие контуры тату клана Хоккэ на плече.

— Пидорас, — процедил сквозь зубы альфа и обратился к одному из служащих: — Я повторю: какого хера?

— Чон Хосок, — голосом, похожим на шипение змеи, начал Сан, выходя вперёд с пакетиками наркоты. Уён держался, чтобы не врезать ему, цепляясь за руку своего альфы. Хосок посмотрел на порошок и прикрыл глаза: враги начали гадить им исподтишка, с самых азов. — Вряд ли вы объясните потоки незаконных веществ, продаваемых в этом клубе. К вашему сведению, за наркоторговлю теперь дают пожизненное. Добро пожаловать в тюрьму, — гадко ухмыльнулся альфа и кивнул полицейским, резко скрутившим руки Хосока за его спиной и надевшим на них наручники.

— Нет! — закричал Уён, в панике бросаясь на альф с кулаками и не слушая рыков Хосока не лезть. — Оставьте его, мрази! — драл глотку он, мутными глазами глядя в верные, навсегда любящие его глаза альфы. — Хосок! — омега продолжал орать, вырываясь из крепкой хватки Сана, не дававшего ему двинуться.

Слёзы беспорядочным потоком катились по щекам, пока альфу силком усаживали в полицейскую машину с вопящей сиреной.

***

Желтый макларен рассекает трассу, нагоняя дыма в предвечернее небо. Кожаный салон, насквозь пропахший вербеной, заполняет противная трель телефона. Чимин шикнул, тормознув на светофоре и ответив на звонок. Юнги материл его на том конце, причитая, что велел дождаться, пока он заедет за ним и заберёт из универа. Омега едва отделался от Бан Чана, охраняющего его похлеще, чем сторожи лувровские картины. Он нужен был альфе на базе, потому тот теперь переживал, что омега выехал один.

— Юнги, прошу. Я сойду с ума сидеть в пентхаусе один, поеду домой. — умоляющим тоном произнёс Чимин и надавил на газ. На нем полосатая кофта с голубым махровым кардиганом и светлыми узкими джинсами.

Спешащая цепь авто следовала за ним, дороги были переполнены, но за поворотом машин становилось все меньше.

— Блять, Чимин, набери мне, когда доедешь. — тревожно сказал Юнги, и, согласившись, омега отключился.

Район, где находился особняк Чон, почти пустовал в это время. Чимин сбавил скорость, надеясь застать отца, родителей Уёна и его самого дома. Джин и Чонгук все ещё были в вилле, Юнги с братьями занимался делами клана.

Омега чувствовал дыхание опасности в спину, зов смерти, преследующий с каждым заходом солнца.

Teflon Sega — Im innersten

Проехав по узкой улице пару метров, он собирался свернуть, как дорогу загородили два полированных лексуса. Чимин насторожился и просигналил им, чтобы отъехали, но тачки не двигались.

— Блять, — протянул он раздраженно и вышел из макларена. Сзади послышались шаги, и омега не успел обернуться, как его рот и глаза завязали, руки скрутили сзади, а самого затолкали обратно в машину.

Он брыкался и сопротивлялся, но с двух сторон его прижали два мощных тела. Заревел мотор, и они двинулись в неизвестность. Чимин дрожал всем телом, тугая повязка давила на кисти, тряпка во рту мешала дышать.

— Дай его телефон.

До чертов знакомый голос послышался рядом, омега рылся на полках памяти, пытаясь вспомнить обладателя. Он не переставал дергаться, мыча и задирая ногу в надежде ударить. Сильная рука сомкнулась на его шее, жесткий тон закрался в уши:

— Хватит рыпаться, бля.

Чимин помнит и его голос, умеряя дыхание и прислушиваясь. С правой стороны раздался смешок, и первый альфа сказал:

— Не трогай его, Рави.

Омега задохнулся от подтверждения своих догадок. Каждая жила трепетала от ужаса и возмущения, желание спастись было выше боязней, хоть он и понимал, что смелый сейчас только потому, что не смотрит в глаза своим страхам. Он отсчитывает в хаотичном порядке время, проведённое в дороге, вздрагивая от малейшего шороха.

Мотор затихает спустя мучительные два часа, по его расчету, и дверные шарниры наконец открываются. Рядом тормозят еще два авто, он думает, что это те два лексуса, загородившие ему путь. Чужие руки хватают под локоть и вытаскивают брыкающегося омегу из тачки. Потоки холодного воздуха ударяют в щеки, он вертит головой и корпусом, сопротивляясь ладоням, волочащим его в пропахшее металлами помещение.

— Шагай, сука, — не выдержал Мино, надавив на его предплечье. Чимин проглотил вскрик от боли, не смея издать и звука.

Омега ощущал шаги за спиной, прикидывая, что похитителей было несколько, а судя по отдалённым звукам по всему помещению — японцев тут немало. Он сжимается от испуга, текущего по венам, подступающего к горлу воплем о помощи.

Тяжёлый визг давит на слух, повышая кровяное давление до максимума. Чимин слышит незнакомый, заставляющий нервные клетки умирать от ужаса голос, приветствующий его:

— Чон Чимин, какая честь.

— Сядь, — командует Мино, давя на его плечо. Чимин опускается на твёрдый стул, мотая головой и жмурясь, когда ледяные пальцы касаются кожи и стягивают повязку.

Омега привыкает к свету, часто моргая и распахивая глаза, когда видит в миллиметрах от себя чужое лицо с темной повязкой на одном глазу. Взгляд его вспарывает кожу хуже клинков, на пухлых губах ухмылка, предвещающая гибель. Нутро горит от отвращения к его прикосновениям, когда он медленно освобождает его рот, склонив голову набок и представляясь:

— Кай Хоккэ.

Чимину его имя ни о чем не говорит, но темный, расширенный до невозможного зрачок тянет в кровавую бездну. Тело будто парализовало под его пристальным, изучающим взором, он уводит напуганный взгляд, замечая обшарпанные бетонные стены, металлический столик и потрёпанный диван, у которого стоят Мино и Рави с ещё одним альфой. Смоляные волосы зализаны назад, поперёк лица красуется шрам. Омега сглатывает липкий страх, выдавливая из себя:

— Что вам нужно?

Понимает, что без причин не приволокли бы сюда, понимает, что целым морально или физически отсюда не выйдет.

Кай довольно ухмыляется, поднимая его голову за подбородок и, кажется, залезая в артерии смертельными дозами.

— Соскучился по папочке? — спросил альфа, не переставая кривить губы. Чимин нахмурился, оглядываясь по сторонам. — Покажи ему.

Омега часто задышал, не моргая наблюдая за тем, как Рави включает ему стоящий на столе планшет. На экране помещение ресторана с пустыми столами, чёрные фигуры с винтовками, направленными на его отца и людей из его охраны.

Чимин не заметил, как начал драть глотку в крике, почти упав со стула, к которому был привязан.

— Отпусти! Отпусти его! — из глаз хлынули предательские слёзы, он захрипел, продолжая умолять и сквозь влагу смотря на экран.

Кай низко засмеялся, нависнув над ним и схватив за волосы, процедил на ухо:

— Достань все данные о бизнесе Юнги, и твой пахан свободен.

Омега давит в себе громкий плач, слова альфы закрадываются в сознание, убивая его скорым пониманием.

— Что? — неверяще шепчет он и застывает на одной точке.

Предать Юнги?

Губы дрожат от нового приступа, он понимает, что если сделает это — Юнги конец, их любовь — труп.

Кай облизнулся и кивнул Рави.

— Нет! — заорал Чимин, истошно вскрикнув от грянувшего выстрела.