Юность
- И у тебя будет шанс продемонстрировать всем эти
мышцы. - Мама тянется и сжимает папины бицепсы. -
Ого, - говорит она, пытаясь притвориться удивленной.
Мы сидим в одном конце обеденного стола: я, папа и
мама. Мама зажгла две свечи, и мы едим с квадратных
тарелок: запеченная форель с лесными грибами и вареной
молодой картошкой с маслом и петрушкой. Мама хочет
уговорить папу заняться капоэйрой. Ее голос срывается -
она пытается показать нам, как это весело.
- И они занимаются под такую красивую музыку, Ллойд,
- она пытается поймать его взгляд.
Папа смотрит в тарелку и вонзает нож в шляпку гриба.
- Тебе должно понравиться: два барабана и еще один
парень с однострунной гитарой, - добавляет она.
Звучит ужасно.
- Звучит ужасно, - говорю я.
- Ничего ужасного, Оливер. Твоему папе понравится. Эта
музыка гипнотизирует.
Я вспоминаю, что Грэм умеет смотреть в глаза неотрывно,
как гипнотизер.
- Грэм записал меня на аттестацию в субботу, -
продолжает она.
Зачем она о нем заговорила? Жареный гриб поскрипывает у
папы на зубах. - Буду сдавать на желтый пояс, - не умолкает она. -
Вы оба могли бы прийти и посмотреть.
Папа поддевает безголовую форель за позвоночник к
осторожно тянет; маленькие косточки отделяются от
розового мяса, плавник отходит вместе с кожицей. Папа
торжественно кладет его на голубую скатерть.
- Ты будешь драться? - спрашиваю я.
- Играть - мы называем это «игра», - говорит она, все
еще глядя на папу в ожидании ответа.
- Почему это игра? - спрашиваю я. Мы разговариваем
через папу, который сосредоточенно уткнулся в тарелку.
Он вытаскивает изо рта маленькую косточку. Он доест
раньше, чем мы.
- Потому что мы не пытаемся нанести друг другу увечья.
- Раз это не борьба, я не хочу смотреть, - соглашаюсь я.
- Представь, что это брейк-данс, - говорит мама,
пытаясь помочь мне понять.
Я представляю, как она крутится на голове в мешковатых
джинсах и слушает «Сайпресс Хилл». Мне становится
нехорошо.
- Но вы же можете ударить друг друга, как бы
ненароком? - интересуюсь я, пытаясь найти причину
заниматься для папы.
- Да нет, не можем. Но иногда разрешаются удары
головой.
Папа жует.
- Просто приходите на аттестацию, ладно?
Кажется, она его не убедила, хотя, вообще говоря лицо
совсем ничего не выражает: он мог бы повтору глаголы: je
mange, tu manges, il mange .
- Если бы мы оба научились, то могли бы вместе
тренироваться. - Она смотрит на меня и кивает. -
Правда, было бы здорово, если бы и мама, и папа
занимались капоэйрой?
- По шкале от одного до катастрофы, я бы оценил это
как...
- Грэм там будет, но тебе необязательно с ним
разговаривать, - добавляет она.
Наконец папа отвечает; я иногда забываю, какой у него
густой голос.
- А что если я захочу с ним поговорить?
Мамина очередь смотреть в тарелку.
- Ладно, - сдается папа. - Я приду посмотреть.
- В субботу утром.
Он отправляет в рот половину вареной картофелины и
делает круговые движения челюстью.
- Ммм-мм, - мычит он. Звучит утвердительно.
Утро субботы. Мама уже несколько дней как на иголках.
Она готовится на лужайке на втором уровне в саду за
домом - полукраб-полуобезьяна, скачущая и кружащаяся
босиком. На ней широкие хлопковые брюки и желтая
майка, обтягивающая грудь. Она делает вид, что у нее
есть противник: уклоняется, отворачивается,
пригибается.
Я уже придумал отговорку, почему не могу пойти на
экзамен (и она не имеет ничего общего с тем, что Грэм,
который думает, что меня зовут Дин, будет там). Нет, я
решил воспользоваться маминой верой в доброту людей. Я
объяснил, что мама Джорданы лежит в больнице
Морристон (это правда) и что Джордане нужна моя
поддержка (правда), а часы посещений больных
совпадают с ее экзаменом (правда). Но я же не сказал «я
пойду ее навестить». Теперь мама думает, что я
заботливый.
У папы на столе гора непроверенных контрольных высотой
в фут. Он специально складывает работы в кучу, чтобы мы
видели, сколько у него дел.
- Ллойд, я прогуляюсь до церкви, - кричит мама снизу
лестницы.
Молчание.
Она поднимается на пару ступенек.
- Ллойд? - зовет она, встав на цыпочки. Она видит, что
я наблюдаю за ней, и поднимается наверх, в папин
кабинет. - Ллойд? - уже тише. Но мой слух гораздо
острее, чем она может предположить.
- Ммм... извини, что ты хотела?
- Я просто сказала, что пойду пешком на экзамен, если
хочешь пойти со мной...
- Ладно, только закончу эти...
- Неужели нельзя потом?
- Да это минуты не займет; когда твой выход?
- В самом конце занятий, но ты мог бы посмотреть, как
проходят уроки, и там такие потрясающие люди...
- Я спущусь минут через десять. Или около того.
Или около того.
- Ладно. Занятия в церкви Святого Иакова.
- Ясно.
- Ну ладно.
- Удачи.
Мама спускается, целует меня в лоб и говорит:
- Передавай привет миссис Биван.
- Надери им задницу, мам, - отвечаю я с американским
акцентом.
Она кивает, останавливается и целует меня второй раз -
что совершенно необязательно, - громко чмокнув в щеку.
Потом берет полотенце, которое висит на перилах, и
тихонько закрывает за собой дверь.
Жду, когда пройдет ровно десять минут, и поднимаюсь
наверх. Когда я захожу в папин кабинет, он читает
словарь.
- Пап, ты разве не пойдешь посмотреть на мамино
выступление?
- А?
- Мамин экзамен?
- Мне казалось, ты собирался куда-то, - говорит он,
опустив голову и водя указательным пальцем по
странице.
- Я иду в больницу Морристон, а ты - в церковь Святого
Иакова.
У нас обоих есть обязательства.
- Да, ну тогда тебе уже пора, - говорит он.
- Я уже и иду.
- У смертельно больных мало времени.
Как будто мои слова. Думаю, что ответить.
- Ну, я пошел исполнить свой долг, - наконец
произношу я.
- Молодец.
Крикнув «пока!», с шумом закрываю входную дверь,
добегаю до конца улицы и поворачиваю налево, на
Конститьюшн-хилл. Эта улица вымощена булыжником и
замечательно подходит для быстрой езды. Ноги начинают
болеть, но я все бегу.
Снова повернув налево, я делаю круг по Монпелье-
террас, улице за нашим домом. Я бегу, пока не вижу
высокую лягушачье-зеленую калитку, которая ведет на
верхний уровень нашего сада. Родители обычно закрывают
калитку на засов. В качестве дополнительной меры
безопасности высокая изгородь посыпана битым стеклом,
утопленным в бетоне. Я столько раз забывал ключи, что
уже знаю: в стене есть такое место, где можно
хорошенько ухватиться, не перерезав при этом вены. Встав
пальцами ног в отверстия в каменной кладке,
высовываюсь из-за стены. Отсюда видно кухню, комнату
для занятий музыкой, кабинет и матовое окно ванной.
Папа стоит в кабинете. Его правая рука лежит на животе,
пальцы просунуты под рубашку там, где расстегнута
пуговица. Левая рука сжата в кулак; он трет костяшками
губы. Папа окидывает взглядом предметы в комнате:
встроенные книжные полки, лампу на раздвижной ножке,
держатель для писем, дорогую картину, изображающую
синие и желтые квадратики, грязно-белую подставку для
папок, подпирающую кусок дерева, который у него вместо
стола. Он думает: Вы только посмотрите на это дерьмо.
Зачем мне все это? Ллойд! Сейчас самое время спасти
твой брак. Он вытягивает руку для равновесия и кладет ее
на гору контрольных. И думает: Да пошел этот Грэм! Я
люблю эту женщину - да, эту женщину - и покажу ей,
как сильно.
В этой веснушчатой розоватой черепушке разыгрывается
целый монолог, как в мыльной опере. Папа уходит; вышел
через дверь и оставил ее открытой.
Я спрыгиваю со стены и стою на дороге, чувствуя себя у
всех на виду как грабитель, высматривающий, где бы
пролезть в дом.
Я представляю, как папа врывается в двери церкви
Святого Иакова, разрывает на себе майку и при помощи
приемов карате и локтевых захватов прокладывает себе
дорогу, отбрасывая в сторону двадцать - тридцать
потных шестерок. Мама на кафедре, она связана по рукам
и ногам, а пояс для капоэйры запихан ей в рот, как кляп.
Папа срывает с нее веревки.
- Добро пожаловать в класс для продвинутых, -
раздается откуда-то сверху голос Грэма.
Папа оборачивается и поднимает голову. Грэм в полном
облачении капоэйриста стоит на потолочной балке.
Вопреки всем законам гравитации папа подпрыгивает и
оказывается на стропилах; мама при этом держится за его
спину, приклеившись к нему, как ракушка.
- Урок первый: удар рогоносца, - произносит Грэм.
Дальше все происходит как в замедленном действии. Грэм
делает удар в прыжке. Мама шепчет что-то папе на ухо,
сползая с его спины; папа отходит влево, а мама вправо.
Они протягивают руки и держатся друг за друга, образуя
крепкое и очень романтичное препятствие, о которое Грэм
ударяется прямо адамовым яблоком и, закашлявшись,
падает на пол.
С верхнего уровня сада раздается шорох. Кто-то идет,
шурша листьями. Я жду, пока звук не стихнет, потом
забираюсь на стену и смотрю. Папа идет по ступеням,
сжимая в руке пучок розмарина. Слежу за ним: он
направляется на кухню. На столе разделочная доска. На
ней лимон, ступка и пестик и, кажется, головка чеснока. Повернувшись ко мне спиной, он орудует пестиком.
Выстроив дольки чеснока под лезвием ножа, он
расправляется с каждой быстрыми движениями.
Соковыжималка для цитрусовых похожа на орудие пытки.
Так вот значит. Маринад он делает. Если бы «Крепкий
орешек-2» так закончился, я был бы очень разочарован.
27.7.97 - вот и кончились летние каникулы.
Слово дня: редиска - используется в разговорной речи
для обозначения чего-то плохого, нехорошего.
Дорогой дневник!
Мама сделала попытку. Я сам был свидетелем. И разве
можно винить ее в том, что, вернувшись после
аттестации, она быстро приняла душ и отправилась
прямиком на праздничную пляжную вечеринку со своими
дружками-капоэйристами? Мне удалось перекинуться с
ней буквально парой слов, пока она искала пляжное
полотенце.
Она сказала, что сдала экзамен и ей дали имя «О Ма» -
море по-португальски. Примерно это я кричу, когда она
отказывается подвезти меня в школу.
Она оставила записку:
Л.!
Уехала в Геннит на вечеринку, вернусь завтра.
Дж. ххх
Аббревиатурами все сказано. Папа гораздо дольше
пялился на записку, чем это требовалось для того, чтобы
просто ее прочесть.
С тех пор как папа не пришел на аттестацию, мама ходит
к Грэму на капоэйру по средам и воскресеньям.
И еще Грэм учит ее сёрфингу, когда хорошая волна. Как-
то раз она даже отправилась с ним лазать по горам. Она
все время подчеркивает, как много у нее стало энергии.
Сегодня вечером мы все вместе ели воскресный обед, и
как обычно никто не ругался. Мама резала брокколи, и я
заметил у нее на локтях высохшие кристаллики морской
соли. Это все равно как если бы другой мужчина подарил
ей украшения.
У моря в Суонси одна особенность - оно темного сине-
серого цвета, и никто не видит, чем там занимаются ваши
руки и ноги.
Из окна своей комнаты на чердаке я не раз видел
«вольво» Грэма, когда он заезжал за мамой. Если окно
открыто, до меня иногда доносится гитарная музыка,
которую он слушает. Думаю, он из тех, у кого в машине
всего две пленки.
Мама тянется через сиденье, он обнимает ее одной рукой,
и они целуются в щеку; иногда его рука касается ее
плеча. Когда она уходит, папа читает «Радиовестник»,
но радио не слушает. Холодильник уже лопается от
маринованных бараньих отбивных, сибаса и макрели.
Когда она дома, он поднимается в кабинет и проверяет
контрольные и, кстати говоря, уже почти проверил всю
кучу.
Почему-то спать они ложатся всегда в разное время.
Спокойствие, только спокойствие,
Оливер.
(Дела на детском фронте: осталось 8 тампонов.)
12.8.97
Слово дня: наплыв - сёрферы называют так несколько
волн подряд. Это слово также означает накопившиеся
эмоции.
Дорогой дневник!
Сегодня звонила Джордана. Хотела порвать со мной. Я
высказал все как есть: «Нет. Сейчас не время. Я
понимаю, как тебя все сейчас раздражает». Я говорил
очень сдержанно и не повышал голос.
Она сказала: «О чем ты говоришь? Ты не можешь сказать
„нет"».
Я: «Послушай, я понимаю твою ситуацию, но это должно
подождать».
Она: «Оливер, нам надо расстаться!»
Я: «Нет, нельзя. Слушай, поверь мне, ты просто еще
юна».
Юность - период незрелости.
Она: «Что?!»
Я спокойно повесил трубку. Она разозлилась лишь
потому, что я не поинтересовался, как прошла вторая,
потенциально смертельная операция ее матери.
Я вдруг понял: возможно, у моего отца отталкивающая
внешность. У него на конце носа растут маленькие
волоски, которые в солнечном свете похожи на росу.
Белки его глаз часто желтоватого оттенка, как морские
ракушки. У него на предплечье темное пятно - меланома.
Она не злокачественная, но просто отвратительная.
Я купил ему мусс для автозагара, пинцет и глазные
капли. Он наконец допроверял свои контрольные. Теперь
оправданий не осталось,
О.
(На детском фронте без перемен: осталось 8 тампонов.)