Ллангеннит
Сегодня утром я проснулся рано — с крыши отвалилась
черепица и разбилась на заднем дворе. Мама стоит в
прихожей все еще в халате и смотрит на залив. Море
покрыто рябью, волны разбиваются о берег. Над полоской
пляжа едва видны разноцветные воздушные змеи,
надуваемые ветром.
— Пойдешь сегодня кататься, мам?
— Волны слишком большие — перевернусь.
— А Грэм?
— Этот-то пойдет. Наверное, уже поехал в Геннит.
Это мой шанс. Грэм уехал строить из себя героя. Папа в
«Сэйнсбери» — в субботу утром он ходит в супермаркет в
шесть утра, чтобы избежать толкучки.
Пишу короткую записку в духе папы.
Его почерк невозможно подделать, поэтому распечатываю
ее на компьютере романтическим шрифтом «гарамонд»,
запечатываю конверт и оставляю на туалетном столике.
Джилл, теперь, когда я допроверял сочинения и сходил
магазин, я полностью в твоем распоряжении. Я притушил
свет в спальне наполовину. Кому нужен жесткий стейк,
когда дома маринуется свиная вырезка?
Ллойд ххх
Я стою на лестнице между ее спальней на первом и моей
комнатой на чердаке и жду, когда она пойдет одеваться.
Она заходит в спальню. Слышу звук рвущейся бумаги.
Наверное, открывает письмо. Пауза.
— Оливер? — зовет она.
Неужели собирается попросить меня уйти из дома на
несколько часов, пока они с папой предаются любовным
утехам?
— Оливер! — повторяет она, на этот раз резче. — «Ол»
звучит как начало кашля.
Спускаюсь вниз и встаю в дверях.
— Оливер, — говорит она, стоя в халате, как привидение,
— что это? — Она поднимает записку, зажав ее кончиками
вытянутых пальцев; ее ладонь принимает форму
револьвера.
— Не знаю. А что это?
— Думаю, ты знаешь.
Ее волосы примялись.
Прокручиваю в голове варианты ответов:
О, записка от папы? Да, я принимал в этом участие, но
лишь в качестве редактора.
Да, это я написал. Но я только пытался спасти ваш брак.
Папа был очень занят, но он хочет заняться с тобой сексом
— думай обо мне как о его очаровательном секретаре.
— Ладно, признаюсь. Это я написал. Но я говорил с папой
и в точности передал его желания.
Она хмурится: морщины на ее лбу похожи на почерк
умирающего. Ее рука, как пистолет, падает, ладонь
разжимается.
— Ты говорил с папой? О чем?
— Говорил. Он понимает, что в последнее время вел себя
неидеально. И хочет возместить это тебе.
— Оливер, о чем вы говорили?
— Послушай, Джилл… — я делаю шаг вперед, — …он по-
прежнему считает тебя сексуальной.
Она уставилась на меня. Ее челюсть выдвигается вперед и
дрожит.
— Оливер, ты все выдумываешь? Не ври мне!
Я не отвечаю слишком быстро, чтобы она не подумала,
что я запаниковал, но и не выдерживаю слишком долгую
паузу, будто раздумываю над ответом. Получается
идеально.
— Клянусь, мам, не вру. — И делаю честные глаза.
Мама хочет сказать что-то важное — например, с какой
стати папа стал разговаривать со мной, а не с ней, — но
осекается. Она чуть раскрывает рот, и я вижу, как у нее
дергается кончик языка. Мама открывает шкаф.
На внутренней стороне дверцы зеркало в полный рост. В
нем отражается половина меня; я рассечен зеркалом
ровно посередине. Оказывается, мои честные глаза
делают меня похожим на психа. Воротник моей рубашки с
крокодильчиком завернулся.
Мама загораживает мне вид, доставая из шкафа одежду.
— Оливер, я поехала кататься на сёрфе, — говорит она и
поворачивается ко мне.
— Ясно. Смотри не утони, — отвечаю я.
Она смотрит на меня.
— Мне надо переодеться, — говорит она.
— А, — говорю я. Она хочет, чтобы я вышел из комнаты. А
обычно переодевается с открытой дверью. Я много раз
видел ее невыразительное белое белье. И до сих пор это
не было проблемой.
Выхожу из комнаты, пятясь, как дворецкий, и закрываю за
собой дверь. Спустившись вниз, сажусь в гостиной.
Слышу, как она ходит наверху. Жду, что она что-нибудь
сделает. Папа подъезжает к дому, вернувшись с
покупками.
— Это он, — кричу я, — можешь поговорить с ним.
Она ждет в коридоре, наблюдая за ним через витражное
стекло внутренней парадной двери.
Когда папа доходит до середины тропинки, неся в каждой
руке по три пакета, она вылетает на улицу и бежит по
ступенькам. Его губы двигаются, но она не слушает его и,
наклонившись от ветра, бежит к машине, выдергивает
ключи из багажника, закрывает его, садится и уезжает.
Папа, ссутулившись, стоит как вкопанный посреди дороги
с полными сумками в руках. У него одинокий вид.
Я поднимаюсь наверх, открываю шкафчик в ванной и
пересчитываю тампоны. Вот уж не думал, что когда-
нибудь выясню, что у моей матери размер «суперплюс».
Это означает, что во время менструации у нее выделяется
от двенадцати до пятнадцати граммов менструальной
крови, что равно двенадцати — пятнадцати изюминам.
Мама использует тампоны фирмы «Натракер». В
инструкции картинка, на которой изображена стройная
женщина с безразличным лицом в очень коротком платье.
Она закинула одну ногу на стул. На второй иллюстрации
— это крупный план — женщина уже обнажена, а кожа ее
прозрачна. Она вставляет тампон; в ее матке нет ничего,
напоминающего плод.
Осталось восемь тампонов. Быстро вспоминаю свои
наблюдения. Вторая неделя — восемь тампонов.
Четвертая неделя — восемь тампонов. Шестая неделя —
восемь тампонов. Даже график строить ни к чему.
Во время исследований я обнаружил, что есть и другие
причины, почему у женщин не наступают месячные:
стресс, занятия спортом, гормональный дисбаланс. Все
три вполне годятся для мамы. Но все же действия надо
предпринимать немедленно.
Я решаю позвонить Джордане: вполне реально спасти
отношения двух пар за один вечер. Я понимаю, что в
последнее время мы почти не общались.
— Алло?
— Привет, это Оливер.
— О, привет, дорогой, рада слышать твой голос! Как ты?
— Это мама Джорданы, Джуд. Она очень любит начинать
предложение с восклицания «О!».
— В порядке, спасибо. Не знал, что вы выписались из
больницы.
— Да, на прошлой неделе. Разве Джо тебе не говорила?
— Нет, забыла, наверное. Что ж, надеюсь, вам лучше.
— О да, намного лучше, спасибо. Джо принимает ванну.
— Хотел спросить, не согласится ли она сходить в поход.
Разобьем лагерь на пляже.
— О, как романтично! Наверняка ей понравится. А куда?
— В Ллангеннит.
— Хмм, далековато для похода. Может, я вас подвезу?
— Было бы здорово.
— А кто еще поедет?
— О, мы там должны встретиться кое с кем. — Если
хочешь произвести впечатление на человека, надо
подражать его манере речи. Это тонкая лесть.
— Ну, ужин не раньше полшестого, так что я заеду за
тобой в полседьмого, хорошо?
— Отлично.
— Ну тогда увидимся.
— До скорого.
Я сижу на скамейке перед домом с рюкзаком за спиной. В
рюкзаке спальник, дневник, ручка, плавки, зубная щетка
и презерватив «Троянец». Небесно-голубой «воксхолл»
Джорданиной мамы медленно едет вниз по улице. Я машу
рукой, но Джуд промахивает мимо и останавливается у
восемнадцатого дома.
Спускаюсь по ступенькам и бегу по дороге им навстречу.
На бампере их машины две наклейки: уэльсский дракон и
эмблема национального парка Пенсинор. Забираюсь на
заднее сиденье. Джуд говорит: «О, привет, дорогой», —
будто страшно удивлена меня видеть. Джордана молчит;
она сидит на пассажирском сиденье и переключает
радиостанции: «Радио Суонси», «Красный дракон»,
«Волна», «Радио-1». Джуд морщится; каждый раз,
когда раздается шум, она щурится.
— Выбери что-нибудь одно, Джо-Джо, — говору она и
трогается с места.
Сажусь в середине: так я могу видеть их шеи через
отверстия в подголовниках. Изучаю выбритый участок на
голове Джуд и шрам в форме буквы «S», заросший
пушком.
— Как вы себя чувствуете, миссис Биван?
— Неплохо, Оливер. Спасибо за заботу. — Не сводя глаз с
дороги, она гладит Джордану по колену. — Моя девочка
ухаживала за мной.
Заворачиваем за угол, и в ветровое стекло бьет яркое
солнце. Джордана и Джуд одновременно опускают
козырьки; со стороны Джорданы зеркало, но она не
смотрит на себя. На ней ее нелюбимый свитер и черные
джинсы.
Я разглядываю шею Джорданы сзади. На ней нет ни
стрий, ни шелушения за ушами, ни перхоти в волосах,
убранных в хвостик Она становится симпатичнее, в то
время как я остаюсь на том же уровне привлекательности.
Это нехорошо. Ясно, что она задирает нос — ведь на ней
ее самый нелюбимый свитер.
— А как твои родители? — спрашивает Джуд.
— У папы много работы, а мама ездила в отпуск.
— Они не вместе поехали?
— Нет. Она была в медитационном центре: они там не
разговаривают и не смотрят друг другу в глаза.
— Прямо как мы, когда вместе ездим в отпуск, да,
Джордана?
Джуд громко смеется. Джордана вздыхает.
Я продолжаю разглядывать шрам на голове Джуд и
представляю, каково было бы отодрать кожу, заглянуть
внутрь и увидеть пульсирующую опухоль размером с мячик
для гольфа.
— Вы, наверное, рады, что врачи так хорошо поработали,
— говорю я.
— О, неужели Джордана тебе ничего не сказала? Они
удалили столько, сколько можно, но боялись навредить
мне, поэтому немножко осталось. Могут возникнуть
проблемы в будущем, но пока все в порядке.
— Поздравляю, — говорю я и представляю, как опухоль в
ее голове оценивает свое новое положение и решает
медленно расти.
Мы подъезжаем к выступу горы, где находится местный
кемпинг. Слева — фургоны на бетонных блоках, которые
находятся тут постоянно, справа — две большие
площадки, заставленные «жуками», «фордиками» и
палатками разных размеров. Там также стоит красно-
белый фургончик «фольксваген» с поднятой крышей-
гармошкой.
— Ты только глянь, Джо, тут как в шестидесятых. Вдали
по песчаным дюнам ступают сёрферы; у некоторых
гидрокостюмы расстегнуты до талии, они идут, качаясь и
спотыкаясь на ветру. Мы замедляем ход у шлагбаума — он
поднимается с таким звуком, будто кто-то выпускает
газы, — а затем Джуд заезжает на парковку для
автомобилей, присыпанную гравием и песком.
Какой-то парень стоит на коленях над доской для
сёрфинга, натирая ее специальным воском. Парочка курит
в пузатом «моррис минор» с закрытыми окнами.
— Желаю повеселиться, — говорит Джуд, глядя на
картонно-серые облака через ветровое стекло.
Приметив прямоугольную крышу серебристо «вольво»
Грэма в конце площадки, ставлю палатку другом конце,
обосновывая свой выбор тем, что «в случае дождя мы
меньше промокнем».
Мы молча спускаемся к морю. Я надел капюшон для
маскировки. Маслянистый туман ползет с моря и висит
низко над землей, так, что конца пляжа не видно — он
мог бы быть бесконечным.
Джордана идет впереди и выглядит очень романтично в
густом тумане. Я следую за ее невнятным силуэтом,
слушая плеск набегающих волн. Песок становится темнее.
Я ускоряю шаг и догоняю ее.
— Твоя кожа стала лучше, — говорю я.
Она делает вид, что не слышит. Решаю выразиться более
цветисто:
— У тебя просто шикарная кожа!
Она ускоряет шаг. Тогда я пытаюсь продемонстрировать,
какой я внимательный бойфренд, проявив познания в
интересующей ее области.
— Все дело в окружающей среде, твоей новой диете, или
ты попробовала новый стероидный крем для лечения
атопической экземы?
— Заткнись, Оливер, — фыркает она.
И это первое, что я сегодня от нее услышал.
Мы подходим ближе к морю, и я вижу бурление больших
волн. У них неровные гребешки, они двигаются с разной
скоростью, а задние заглатывают те, что спереди. В
водовороте сёрфер бросает доску, набегающая волна
раздувается и взрывается, как лопнувший прыщ.
Прямо перед нами из воды появляется туловище:
склоненная голова, сутулые плечи. По силуэту
гидрокостюма вижу, что у фигуры просматривается грудь.
Женщина устало держится за доску, как за всплывшие
останки потопленной торпедой субмарины. Когда становится достаточно мелко, чтобы она могла
облокотиться о доску, она поднимает ее из воды, кладет
под мышку и ступает через череду маленьких агрессивных
волн. Доска попадает под боковой ветер, и женщина
падает на колени, как пьяная, подняв кучу брызг.
Она вытирает пену с лица, и я понимаю, что это моя мать.
Схватив Джордану за руку, я тащу ее дальше вдоль
пляжа; она сопротивляется.
— Что ты делаешь? — кричит она.
— Пойдем — так делают все парочки, — отвечаю я.
— Что?!
— Будем бежать по пляжу, держась за руки. Доверься
мне!
— Оливер, отвали — я не шучу!
Она упирается пятками в песок. Я тяну ее за руку.
— Пожалуйста! — Мама ступает по мелководью прямо у
Джорданы за спиной.
Джордана дергает меня за запястья и вырывается.
Подходит и ударяет меня по плечу. Больно. Я убегаю, и, к
счастью, она бежит за мной и на бегу бьет меня ногами.
Так делают все парочки.
Отойдя на безопасное расстояние, оборачиваюсь: мама,
теперь похожая просто на пятно в тумане, стоит на
коленях и отстегивает ремешок на лодыжке.
Джордана бьет меня в щиколотку. Интересно, узнают ли
мама и Джордана друг друга, встретившись не у нас на
крылечке? Я тщательно следил, чтобы их встречи носили
короткий и безличный характер. На прошлом
родительском собрании мы с Джорданой досконально
спланировали наши маршруты передвижения таким
образом, чтобы наши родители не наткнулись друг на
друга. Я велел ей быть осторожной, потому что мои
быстро поговорят с учителями технических предметов, но
затянут бесконечную волынку с гуманитарными. Джордана
и ее предки начали с учителя математики, а я со своими
— с рисования, и мы обошли всех учителей по часовой
стрелке.
Стемнело. С нашего приезда появилось много людей.
Пламя костров вздымается и бьется на ветру; палатки
расставлены кучками. Занавешенные окна фургонов
светятся изнутри.
Я купил нам еды в фургончике, торгующем фастфудом:
любимый пирог всех британцев, куриный с грибами.
Джордана покрасовалась перед продавцом местного
магазинчика своей идеальной кожей и выторговала
бутылку черносмородиновой «Бешеной собаки» [26] .
Мы стоим у палатки. Она направила фонарик себе под
подбородок. Вокруг ее губ фиолетовая каемка от
«Бешеной собаки». Я не пью, потому что хочу
контролировать ситуацию.
В другом конце кемпинга рядом с «вольво» Грэма в
темноту вздымается большой костер.
— Кто я? — Она начинает бегать кругами, вытянув руки,
как аэроплан. — Я свободна и влюблена! — смеется она,
делая вид, что ныряет и взмывает ввысь. — Кто я? — Она
в истерике. Я иду к ней.
— Я — это ты.
Она идет на сближение, задевая мой нос кончиками
пальцев.
— Я — это ты.
На мгновение ветер доносит до нас неумелые аккорды
гитары.
Джордана почти допила свою «Бешеную собаку».
Неожиданно она предлагает и мне. Я делаю глоток, но
она вырывает бутылку.
— Нет уж, хватит.
Она оглядывается и, заметив костер Грэма, вприпрыжку
бежит к нему.
Я иду за ней на расстоянии, стараясь не попадать в круг
света от костра. Грэм и еще четверо розовощеких парней
сидят на раскладных походных стульях, расставленных
кругом. У них три упаковки пива. Интересно, где мама. В
одной из соседних палаток горит свет.
— Поделитесь косячком. — Джордана говорит
неестественно громко.
— Где ваши манеры? — спрашивает один из парней. —
Скажите «пожалуйста».
— Пожалуйста, дядечка хиппи.
Джордана вдыхает дым, и ее плечи вздымаются. Она
отдает сигарету обратно парню, поворачивается и бежит
ко мне. Целуя меня в губы — впервые за несколько
недель, — она выдувает дым мне в горло. Я
закашливаюсь; она смеется.
— Ух, забористая, — говорит Джордана.
Мои бронхиолы щекочет изнутри.
Ветер приносит обрывок трансовой музыки глухой
пульсирующий бас и мелодия, похожая на сработавшую
автосигнализацию. Джордана оглядывается пытаясь
определить, откуда музыка. Разворачивается на триста
шестьдесят градусов, замирает и смотрит на парковку,
которая пуста, не считая двух стоящих рядом машин.
— Я иду туда, — говорит она и показывает на машины.
— Ясно.
— А ты иди занимайся тем, что делают парочки, — и она
убегает, изображая самолет широко расставленными
руками.
Я поднимаюсь вверх по холму, двигаясь зигзагами между
палаточными веревками в свете костров. Сажусь у входа в
палатку и пытаюсь составить план: как спасти
отношения двух пар за один вечер.
Спустя некоторое время слышу женский вой. Я знаю, что
это мама, потому что она, когда напьется, начинает
исполнять лучшие хиты Кейт Буш. Звук совсем рядом.
Выглядываю из незастегнутой палатки. Она поет
«Женскую работу». Я не вижу ее лица, только бегающий
луч фонарика: она пошатываясь идет к туалетам в
дальнем конце кемпинга. Ряд окошек-иллюминаторов,
ярко подсвеченных изнутри, делает постройку похожей на
приземлившийся корабль пришельцев.
Как только она оказывается внутри, выхожу из палатки и
направляюсь в центр кемпинга, держась подальше от
света, отбрасываемого окнами туалетного блока. Через
открытую дверь мне видно все, что происходит в женском
туалете. Там шесть раковин и над каждой зеркало. Я
осторожен и держусь на безопасном расстоянии. Мама
достает зубную щетку. Она единственная из моих
знакомых, кто чистит язык и все время давится при этом.
Иногда я не чищу зубы несколько дней подряд, и они
становятся похожими на замшелые булыжники каменной
стены. Раньше мама засекала время, чтобы проверить, что
я чищу зубы, как следует: стояла над раковиной и
постукивала по циферблату наручных часов. Из чувства
противоречия я чистил только нижние зубы. Так я ощущал
себя независимым. Засыпая, я облизывал покрытые
налетом верхние моляры и знал: я плохой мальчик.
Она полощет рот и кладет щетку в карман серой
спортивной кофты. На ней широкие черные льняные брюки
и кроссовки «Рибок». Интересно, Грэм будет чистить
зубы? Вспоминаю угольно-черное семечко, застрявшее
между его большими желтыми клыками, наползающими
один на другой.
Мама наклоняется к зеркалу. Указательным пальцем она
оттягивает кожу под правым глазом, точно хочет снять
контактную линзу. Она подносит лицо совсем близко к
собственному отражению в зеркале и дышит на него
алкогольными парами.
Бутылка пива, покосившись, стоит в мыльнице. Она
делает глоток. Вытерев конденсат рукавом, мама изучает
свое отражение и проводит рукой от подбородка до горла.
Затем берет бутылку и допивает пиво одним глотком, что
достойно восхищения. Поворачивается к выходу — ко мне.
Я бегу к изгороди и делаю вид, что отливаю. Слышу звук
брошенной в мусорный бак пивной бутылки.
— Эй, извините, — говорит она. Не знаю, с кем мама
разговаривает. Она стоит довольно близко от меня. — Вы
знаете, что решили отлить совсем рядом с туалетом?
Значит, со мной. Я притворяюсь, что держу в руках пенис.
— Что, два шага трудно пройти, козел гребаный?
Не знал, что мама умеет ругаться. Кажется, она
действительно зла. Жду, пока стихнут ее шаги, и
оборачиваюсь. Вдали подрагивает тусклый свет ее
фонарика: она прыгает через палаточные веревки.
Я двигаюсь к краю площадки, держась в тени у живой
изгороди. Мама скрывается в ярко освещенной палатке:
наверное, там горит лампа, а не фонарик, подвешенный к
куполу.
Тихо подкрадываюсь на расстояние нескольких шагов к
краю палатки — достаточно близко, чтобы вмешаться в
разговор, не повышая голоса.
— От тебя пахнет фтором, — раздается мужской голос.
Это Грэм — валлийский акцент усилился, но
американский все еще проскакивает.
— Вкусные химикаты, — отвечает мама.
Он смеется.
— Лучше попробуй мою пасту с фенхелем. Знаешь,
сколько фтора и так добавляют в воду из-под крана?
— Слишком много?
— Фтор является канцерогеном и мутагеном, он вреден
даже в небольших количествах.
— В отличие от пива?
— Именно.
Пшикает бутылочная пробка.
— Спасибо.
Снова пшик.
— Твое здоровье. — Они говорят это одновременно. Звук
стекла о стекло.
Лампа раскачивается; их силуэты искривляются и меняют
контуры.
Я шагаю ближе и задеваю каблуком веревку, которая
издает звук лопнувшей струны, как один из инструментов,
на которых играют во время занятий капоэйрой.
— Кто там? — спрашивает мама.
Я замираю.
— Кто это? — повторяет она.
— Какой-то придурок, — произносит Грэм.
— Эй! — зовет мама.
Я быстро оборачиваюсь, натягиваю капюшон и бегу к
темной живой изгороди на краю площадки. Пытаюсь
представить, что папа бы подумал обо всем этом. Боюсь,
что он может сказать, что в современном обществе нет
ничего особенного, если твоя жена в палатке с другим
мужчиной. Папа наивен, как малое дитя.
Чипс говорит, что, если девчонка легла с тобой в один
спальный мешок, это уже можно расценивать как
согласие. Чтобы их застать, придётся быть куда
осторожнее. Жаль, что фотоаппарат и диктофон остались
дома.
Представив, что палаточные веревки — это лазерные лучи
системы охраны, начинаю мыслить, как грабитель,
передвигаясь бесшумно, словно кошка. Клитор моей
матери — бесценный алмаз. Тихо приближаюсь к палатке
Грэма и сажусь на корточки на расстоянии прыжка от
входа.
— Как это выключается? — не может пенять она.
— Надо повернуть, — объясняет он. — Дай я. Можно
сделать потемнее.
Свет тускнеет и становится как от свечи. Силуэты
меркнут.
— Спасибо, — отзывается мама.
— Не за что.
— Где же романтическая музыка?
— Заткнись, — бормочет он, — снимай футболку.
Уверенные мужчины привлекают женщин. А папа слишком
часто разрешает маме сесть за руль. Шуршит спальный
мешок.
— Тебе удобно? — он притворяется, что ему не все равно.
— Угу, — отвечает она.
«Угу» — это мое слово.
— Хорошо.
Тихие шлепки.
— Расслабься, — просит он.
— Ммм.
У меня опять возникает такое чувство, что череп, легкие и
внутренности заполняют строительной пеной.
— О, — произносит она.
Затем следует выдох с облегчением. Никаких неуклюжих
звуков и скрипа мебели, как когда мама занимается этим с
папой. Так и знал, что у них будет тантрический секс. Они
делают это почти бесшумно.
— Я чувствую, что ты напряжена, — замечает он.
Он только что сказал это. Действительно произнес эти
слова. Мне хочется вырвать колышки и скинуть их вместе
с палаткой в канаву или запрыгнуть на капот «вольво» и
плюхнуться сверху на палатку.
— Здесь? — спрашивает он.
— О да. — Ее дыхание становится прерывистым.
Никогда не хотел ее так ненавидеть.
— Хорошо?
— Ммм.
— Не слишком сильно?
— Нет, в самый раз, спасибо, — отзывается она.
Мне хочется ее убить.
— Вот и хорошо, — удовлетворенно сказал он.
Я тихо отхожу в сторону.
— Ммм, — бормочет мама. И снова: — Ммм, — как актер в
рекламе, пробующий суп из кубика. Мое сердце
превратилось в холодный застывший камень. — Ааа, —
стонет она.
Мое тело превратилось в панцирь. Встаю и
поворачиваюсь, чтобы уйти, но ноги не слушаются.
Кажется, я стал инвалидом. Теперь мне нужен будет
круглосуточный уход. Каким-то образом все же удается
сдвинуться с места: Ноги шагают сами. Прохожу мимо
тлеющих угольков в костре у подножия холма.
Перешагиваю через шлагбаум, ведущий на парковку.
Смотрю на часы — семнадцать минут второго — и
представляю их совместный тантрический оргазм.
«Множественный» — слишком слабое слово, чтобы
описать оргазмические волны, начинающиеся от пальцев
ног, пульсирующие в животе и наполняющие все тело,
превращая его в газ. Оранжевые мотыльки облепят всю
липкую ленту. Черви выползут на поверхность и будут
копошиться в грязи.
Папа не поймет. Он из тех, у кого на носу следы от очков.
Он знает наизусть телефон дорожной службы городского
совета Суонси.
Смотрю на часы — восемнадцать минут второго. Папа
продержался бы десять минут. Слышу техно-музыку. Она
похожа на ритмичное покашливание, машины все еще
стоят рядом, близко друг к другу, в маленькой горит
«вежливый свет». (Когда папа приехал из Бостона, он
сделал мне лучший подарок, который только можно
представить: подборку дурацких слов, которыми
американцы называют обычные вещи. Самые известные я
уже знал — дорожка вместо тротуара, портплед, а не
чемодан, комната отдыха, а не сортир — но «вежливый
свет» вместо лампочки сразил нас обоих.) На переднем
сиденье два парня, оба старше меня; один опустил
голову на руль.
Шагая по гравию, я слежу за горящим кончиком сигареты,
то вспыхивающим, то гаснущим в темноте, — косяк
передают из одной машины в другую. Он подскакивает,
как красная точка от лазерного прицела снайперской
винтовки.
Подобравшись на несколько метров, я внезапно слепну,
или умираю, или возвращаюсь в утробу, или впадаю в
кому, или испытываю электрошок. Или они просто
включили фары. На фоне эйфорического транса раздается
сочувственный смех. Они приглушают фары; на моей
сетчатке выжжены четыре телеэкрана с помехами.
Подхожу к боковому окну маленького «фиата» со стороны
водителя. Сидящие в машине выключают «вежливый
свет». Стою у окна некоторое время — через стекло
ничего не видно. Окно чуть опускается, и в нем
появляется пара полуприкрытых глаз.
— Пароль! — парень пытается перекричать музыку.
Вопрос слишком конкретный, и в пустой голове возникает
мысль лишь о том, как мать кувыркается с Грэмом.
Представляю, какой запах стоит в их палатке: как если
чихнуть на руку и потом понюхать. Пытаюсь
сосредоточиться. На приборной доске пустые пакетики от
кукурузных чипсов «Монстры» и нераспечатанный йогурт.
Джорданы нигде нет.
— Монстры, — говорю я в дырочку.
Они смеются. Понятия не имею, почему. Окно опускается
рывками. Мне протягивают смятый косяк.
— На твоем месте я бы пошарил на заднем сиденье той
машины. Кажется, Миффи подкатывает к твоей подружке.
Я огибаю обе машины, держа косяк в руке, как
олимпийский огонь. Капот «фиата» трясется от басов.
Рядом с ним красная «мазда»; на заднем стекле две
наклейки: «Сёрферы против токсичных отходов» и
«Страха нет».
Открываю заднюю дверцу и заглядываю внутрь. Там темно,
но я все равно узнаю Джордану — она сидит на
пассажирском месте спереди, горячо втолковывает что-
то водителю и не прерывается, чтобы нас познакомить.
Выжидаю немного, пока меня пригласят присесть, но
этого не происходит, поэтому я забираюсь на середину
скрипящего от песка сиденья и тихонько закрываю дверцу.
В машине нет ремней безопасности. Пахнет сохнущими
полотенцами, горелым пластиком и табаком.
— …а когда она проснулась, у нее во рту был
металлический вкус, — говорит Джордана. — Это так
странно.
— Вот зараза, — говорит парень и медленно качает
головой. Наконец он поворачивается ко мне: — А ты что
скажешь? Я Льюис.
У него короткие золотистые волосы и лицо в крупных
веснушках, как блинчик.
— Привет. Я Олли.
— Ты будешь докуривать этот косяк? — спрашивает он.
Я все еще держу его вертикально, как адвокат
вещественное доказательство во время суда.
— Да, конечно. — Засовываю косяк в рот. Я осторожен и
не затягиваюсь слишком глубоко. Я видел много
фильмов, согласно которым стоит один раз закашляться,
затянувшись косяком, и твоя девчонка тут же тебя
бросает. Легкие натягиваются, как пакет с попкорном в
микроволновке. Делаю быстрый выдох; ноздри горят. Я
напрягаюсь и глотаю дым.
Передаю косяк Джордане в знак примирения. Она едва
смотрит на меня и сжимает сигарету всеми пятью
пальцами. Она какая-то притихшая. Глубоко затянувшись,
она выдыхает столб дыма, похожий на тот, который
остается после улетевшего Супермена.
В соседней машине ребята трясут головами под музыку:
двое на переднем сиденье и один сзади.
— Ну и что, она потом изменилась? — продолжает Льюис.
Джордана на минуту задумывается над вопросом, что, как
я знаю, ей не свойственно.
— Наверное, чуть-чуть, — отвечает она. — Мама стала
говорить всякие странные вещи: например, что ей
кажется, будто в ее голове забыли ножницы во время
операции. Это она серьезно говорила.
— Жуть, — присвистывает Льюис.
— Ты мне не рассказывала, — встреваю я.
Она смотрит на меня секунду и продолжает.
Но хуже всего то, что мне стало ее жалко, как будто это
я взрослая. Ужасное чувство.
Я наблюдаю за Джорданой, когда она разговаривает, и у
меня возникает такое чувство, словно она играет роль,
как будто только что придумала свою новую личность.
Она не то чтобы говорит неубедительно, но я никогда
прежде не видел ее такой многословной. Потом я
вспоминаю: Джордана выпила целую бутылку «Бешеной
собаки».
— Вот уж не повезло, — говорит Льюис.
Я киваю.
— Ага.
— Никому не понравится мысль о том, что мать уязвима,
— добавляет Джордана. Когда она открывает рот, я вижу
ее фиолетовый язык.
Мне хочется, чтобы она говорила дальше. Даже если она
притворяется, если она придумала себе новый образ, мне
все равно кажется, что мы с ней поладим — я и новая
Джордана. После той прогулки в ботаническом саду,
когда она сравнила пламя со слезами, я подумал: все,
игра окончена, и она скоро примется собирать цветочки,
замечать стариков на улице и работать по субботам в
благотворительном обществе. Но теперь вижу: все иначе.
Я вдруг понимаю, что мы с Джорданой никогда вместе не
напивались. И есть вещи, о которых мне хочется ее
расспросить. Я начинаю:
— Мне вот интересно, твои родители стали лучше ладить
после опе…
— Ну все, хватит! — Парень с пассажирского сиденья
соседней машины заглядывает к нам и встревает в
разговор. — Что вы тут сопли развели? Давайте поговорим
о приятном.
Джордана сжимается в комок.
— Тихо, тихо, приятель, — говорит Льюис водителю
детским голоском. Он берет у Джорданы косяк я жду что
он затянется, но он этого не делает — и передает парню
через окно.
Часы на приборной доске показывают 1:23. Папа был бы
уже на полпути. Выглядывая в открытый люк вижу
мигающие звезды и прорехи в бегущих облака.
— Оливер, а ты катаешься на доске? — спрашивает
Льюис.
Перед глазами возникает картина: мама и Грэм в волнах,
затянутые в гидрокостюмы.
— Нет, — отвечаю я. У Льюиса разочарованный вид.
Пытаюсь исправить ситуацию: — Зато моя мама катается.
— О. Так зачем ты приехал в Геннит?
Джордана оборачивается и пристально смотрит на меня. Я
прикидываю варианты ответов, и все кажутся дурацкими:
Хочу оценить сексуальные способности бойфренда своей
матери.
Океан притягивает меня; его загадочность приносит
успокоение.
Нам нужно было укрыться от суеты и шума современной
жизни в Суонси.
— Хотел побыть наедине с Джорданой, — отвечаю
наконец.
Джордану всю передергивает.
— Это дело хорошее, — говорит Льюис. — Я тебя
понимаю. Она классная.
Последнее он произносит, обращаясь к Джордане, а не ко
мне. У него маленькая светлая челка, похожая на
набегающую волну.
Я смотрю на Джордану, ожидая, что она покраснеет, но
этого не происходит. Пытаюсь придумать умный ответ,
туше, но часы показывают 1:24, и это меня отвлекает.
Уже шесть минут. Папа бы сейчас начал думать о чем-
нибудь отвратительном — старческих гениталиях,
например, — чтобы выиграть время.
Смех и крики перекрывают музыку. Парень с пассажирского
сиденья соседней машины заглядывает к нам. У него
восторженный вид.
— Эй, гляньте, ребята, как Данно скрутило, — говорит
он.
Я смотрю на парня с заднего сиденья соседней машины. У
него лицо как у мертвого — настоящего сине-белого
трупного цвета. Он невидяще уставился на меня через
стекло.
Льюис начинает смеяться. Джордана тоже смеется,
покачиваясь на сиденье. Я откидываюсь на спинку и
оглядываюсь. Ребята на переднем сиденье соседней
машины поворачиваются лицом друг к другу и начинают
читать рэп. Играет песня из сериала «Король хип-хопа в
Бель-Эйре» [27] .
— Ребята, может, не надо, а? — говорит труп, но они не
прекращают. Кадавр закрывает уши руками.
Джордана и Льюис хихикают. Я хочу, чтобы мне тоже
было весело. Пытаюсь подумать о чем-нибудь смешном,
но единственное, что приходит на ум, — анекдот,
который якобы рассказывает Грэм своим приятелям:
знаете, в чем разница между Джилл Тейт и
гидрокостюмом? Смотрю на часы: 1:25.
Когда на тебе гидрокостюм, писать нельзя.
Вспоминаю то, что было написано в Интернете. Так как
моя мать с Грэмом явно решили установить мировой
рекорд, к этому моменту они наверняка уже отбросили все
ментальные, эмоциональные и культурные условности,
чтобы позволить свободно течь жизненной энергии
Вселенной.
Джордана и Льюис по-прежнему над чем-то смеются. Их
головы трясутся. Я пробую засмеяться.
— Ха-ха-ха, — произношу я.
Смотрю на небо — вдруг там что-нибудь смешное? Вверху
медленно ползет тусклый спутник. Прикидываю, что
можно было бы увидеть через шпионскую камеру.
Я вспоминаю, что тантра — это космическое единство
противоположностей, необходимое для создания заряда,
соединяющего первичную энергию, из которой рождается
все во Вселенной… и единство всего сущего.
Ребята в соседней машине перешли ко второму куплету.
Основное различие между обычным невежественным
сексуальным актом и тантрой в том, что секс становится
священным, божественным, если чувствовать сердцем и
телом, а не только умом.
Я подскакиваю на сиденье вверх и вниз.
1:26. Через две минуты сексуальный рекорд моего отца
будет побит. И все, конец. Достигнув просветления,
назад уже не вернешься. Нельзя просто взять и захлопнуть
крышку.
Джордана так хохочет, что ей стало трудно дышать. Ее
грудь трясется. Голова как будто разболталась на
плечах. Льюис все время смотрит на нее и тоже хохочет.
Она вытирает глаза. Со стороны можно подумать, что она
плачет.
У меня осталось всего полторы минуты. Согласно моему
личному рекорду, установленному в день спорта в
прошлом году, мне понадобится примерно тринадцать с
половиной секунд, чтобы пробежать сто метров до
шлагбаума. Пропади все пропадом.
— Можешь забрать ее себе! — кричу я Льюису.
Он смеется. И прикладывает ладонь к уху, делая вид, что
не слышит меня из-за шума.
— Она твоя! Ты выиграл! — говорю я.
Он по-прежнему улыбается. Соскользнув с сиденья,
открываю дверь и выхожу из машины. Дверь захлопывается
с треском — нечаянно, — и я начинаю бежать. Ноги как
резиновые. Голова пылает. Надеюсь, я бегу в верном
направлении — к шлагбауму, знак которого еле виден в
темноте. Ловко преодолеваю шлагбаум.
У почти потухшего костра останавливаюсь, чтобы
отдышаться. Среди пепла тлеет бревно. Пустые бутылки
из-под пива аккуратно расставлены в картонных
коробках. Животных звуков внебрачного секса не слышно,
но меня это и не удивляет. Тем, кто достиг такого Уровня
тантрического мастерства, уже не нужны внешние
проявления страсти — стоны, крики. Они делают это
молча и совершенно спокойно — единый объект света и
концентрации, медленно нарастающая волна.
Смотрю на часы и жду, когда минутная стрелка подпишет
бракоразводное соглашение.
Двадцать девять минут второго. Нашей семьи больше нет.
Я стою среди пепла догоревшего костра. Закрываю глаза и
концентрируюсь на дыхании. Подстраиваю вдохи под
далекие звуки прилива.
Постепенно я начинаю понимать вещи в перспективе…
* * *
Зря я думал, будто мама не понимает, что делает. Если
бы я обращал меньше внимания на детали, то мог бы
увидеть — в этот самый момент — редчайшее явление,
красоту двух существ, слившихся в безупречном единстве,
солнечное затмение в свете фонаря. Не так сложно
представить, как Грэм и Джилл будут вести кочевую
жизнь, следуя за волной в гармонии с циклами жизни и
смерти, сознания и тела, луны и приливов.
Может, именно такая встряска нужна и папе? Его
необходимо столкнуть с привычной дорожки, заставить
начать новую жизнь. Например, он мог бы работать с
деревом. У него лицо плотника. Пусть он будет одинок, но
счастлив, обосновавшись в Брекон-Биконс в окружении
своих деревянных скульптур. Его работа будет посвящена
темам перерождения, истории и человеческого тела. А
когда я вырасту, мы будем говорить о дереве, мясе и
валлийском регрессе. Я умею приспосабливаться. Медленно подхожу ближе к их палатке. Оттуда все еще
раздаются звуки:
— Ааа, — постанывает моя мать.
Трава мокрая. Поскольку мне кажется, что придется
задержаться здесь на некоторое время, я ложусь на землю
и заползаю под «вольво» Грэма — там сухо. Пахнет
маслом и бензином. Прямо у меня перед глазами какие-то
трубки. Из палатки доносится шуршание.
— Спасибо, — благодарит мама, — как будто десять
килограммов сбросила.
Секс — отличный вид физической нагрузки. Они снова
шуршат.
— Мне нужно тренироваться. Хочу еще поучиться
рефлексологии.
— Здорово.
— Это очень точная наука — изучение различных точек.
Там есть еще курс про масла и ароматерапию, но тот,
который я собираюсь пройти, более практический.
Не подмешали ли в ту сигарету с марихуаной
формальдегида? Мое осознание вещей в перспективе
оказалось простой игрой света.
Чипс изучал техники соблазнения. Массаж и прочие виды
физического контакта приводят женщину в состояние
«боевой готовности». Это означает, что она достаточно
возбуждена физически и эмоционально и можно перейти к
делу.
— Со мной учатся такие интересные люди. Есть одна
парочка старых геев, которые… — Его что-то отвлекает.
Джилл? Господи, что ты дела… — Он опять замолкает. —
Джилл, это плохая идея. — Грэм как будто читает
заранее заготовленный текст.
Мама вздыхает, точно объяснения — ее тяжела работа, и
отвечает:
— Да ладно тебе, Грэм, с самого начала все к этому шло.
— Она говорит слишком быстро. — Мы оба знали, что это
произойдет.
— Да, ты права, — соглашается он. Грэм очень доверчив.
Раздается звук расстегиваемой ширинки.
— О боже, — произносит он слегка напуганно, — нам надо
поговорить.
Тот, кто писал ему реплики, явно халтурил.
— Шшш. — Ее голос как шелест волн.
Он резко вдыхает.
— О черт, Джилл. Я… нет… это… буду. — Он забыл
нормальную речь. Шуршание спального мешка. — О, —
постанывает он.
У меня снова возникает это чувство. Точно внутри меня
полно той пены, которую выливают в стоки.
— Черт, Джилл… — Он все время повторяет ее имя.
В тусклом свете вижу, как натянулась ткань палатки
вокруг колышков. Колышки похожи на кости на
рентгеновском снимке.
— Ты хочешь меня, ты меня хочешь, — шепчет он,
повторяясь. Папа никогда бы не вел себя так
самонадеянно.
Она молчит — концентрируется.
— О-о, — стонет он.
Слышу тихий, но не прерывающийся звук — будто кто-то
надувает матрас. Звук длится некоторой время.
— Ух Ух. Ммм, — вырывается у него. Он говорит «ммм», а
не «мам».
Она не отвечает.
— Ты хочешь меня, ты хочешь меня… уух, — снова
слышатся его слова. И опять: — Ууунх.
— Ну вот, — произносит она.
Он дышит как человек, у которого шок.
— Все.
Звук застегиваемой молнии. Мое дыхание остается
спокойным.
— О черт, — голос у него какой-то грустный. Снова звук
расстегиваемых и застегиваемых молний. Они решили
заняться садомазохизмом. Ничего, бывает.
Кладу голову набок. Голая рука откидывает тканевую
дверцу палатки. Рука тянется и вытирается о траву —
сначала кулак, потом ладонь. Это мама. Правый рукав
закатан до локтя. Она вылезает из палатки на
четвереньках — вот он, регресс. На ней грязная серая
футболка. Мама с трудом поднимается на ноги. Замечаю,
что она не голая, а в спортивных штанах. Можно сказать,
она одета. Только ноги босые. И она с трудом ими
передвигает, пытаясь удержать равновесие. Сунув руку в
палатку, нащупывает пушистый свитер. Он волочится по
земле, а она, пошатываясь, уходит и пропадает из виду.
Жду, не выйдет ли Грэм вслед за ней. Может, они захотят
продолжить свои занятия на пляже.
Но в палатке никакого движения. Я жду, наблюдаю и
думаю о произошедшем.
Чипс говорит, что в массажном салоне на Уолтер-роуд за
двадцать фунтов можно уединиться с женщиной, похожей
на повариху из столовой, и она отдрочит тебе и покажет
сиськи. Надо просить «макси-массаж».
Не могу поверить, что мог так ошибиться и подумать, что
у мамы с Грэмом высокодуховное соитие. Со стороны это
было похоже на те звуки, которые иногда можно
услышать с последнего ряда нашего местного кинотеатра.
Чипс говорит, что с того дня, как девчонка тебе отдрочит,
до того, как разрешит все остальное, обычно не проходит
и недели. Отсчет начался.
Вылезаю из-под машины. Три травинки слиплись и
блестят от спермы. Мама не застегнула палатку. Слышу
дыхание. Может, Грэм впал в медитативное состояние?
Дыхание прерывистое, с присвистом. Замираю и слушаю.
Звук нарастает и ослабевает. Заглядываю в палатку.
Вегетарианские сандалии Грэма — наверное, купил новые
— аккуратно стоят у входа. Через сетку вижу контуры его
тела — он растянулся на спине и спит.
Тантра тут ни при чем. Это был дешевый пьяный
перепихон, и Грэм даже не смог не уснуть, чтобы поведать
о своих чувствах. Иногда даже мне требовалось больше
времени, чтобы достичь оргазма, чем Грэму. Отказываюсь
от мысли, что мама с Грэмом подходят друг другу и папе
стоит стать плотником. Пусть космонавты видят вещи в
перспективе. Беру сандалии Грэма и иду в том же
направлении, куда отправилась мама. Перепрыгнув через
шлагбаум, вижу неясное пятно, направляющееся в дюны.
Бегу за ней, но не кричу. Две машины по-прежнему стоят
на парковке, и красный кончик сигареты пляшет в
темноте.
Я ступаю с гравия на песок, и бежать вдруг становится
невозможно — ноги утопают в земле.
Дюны почти не освещены, есть только едва заметный
контраст между темным небом и еще более темным
песком. Каждый шаг делаю наугад. Ветер бросает песок в
лицо; песчинки набиваются в уши. Кажется, я слышу, как
кто-кто говорит «черт, черт», но ветер и волны тоже
шумят, и к тому же я только что впервые в жизни курил
марихуану.
Шагаю, пока ноги не начинают гореть. Мне уже хочется
вырыть себе ямку и уснуть. Решаю не искать больше маму
и похоронить сандалии в неглубокой могиле. Они
песочного цвета. Он никогда их не найдет.
Усилием оттаскиваю себя подальше от шума моря, к
огням кемпинга, которые все почти погасли. Две машины
уехали. Небось развлекаются по очереди с моей
подружкой. Я слишком устал, мне все равно. К тому же
Льюис показался мне приятным парнем, он умеет слушать.
Мне понравились его веснушки. У Джорданы бывали и
похуже.
Возвращаюсь в палатку и вижу Джордану, которая спит
поверх спального мешка. В прошлый раз я видел ее
спящей во время нашей экспедиции в честь вручения
бронзовых наград герцога Эдинбургского. Она не
застегнула палатку. Я сидел у костра и смотрел, как она
ворочается с боку на бок и чешется во сне.
Но теперь она спит, отвернувшись от меня, одетая,
подтянув колени к груди и руки к подбородку. От нее
пахнет черной смородиной.
Я не свожу с нее глаз и жду, когда же ее рука дернется к
шее, чтобы почесать воспаленное место. Жду, когда она
почешет ногтями между ног, — этот звук похож на
шарканье наждачной бумаги. Но ничего не происходит Она
лежит неподвижно.
Утром просыпаюсь и чувствую, что во рту пересохло. В
палатке светло и жарко, как в духовке. Я один.
Выхожу и отправляюсь искать Джордану. Небо ясное,
ветер слабый. Джордана болтает с какими-то новыми
ребятами, собравшимися на парковке вокруг красного
«гольфа». Даже с такого расстояния вижу, что на ней
тонкая хлопковая майка, открывающая живот, и трусы от
купальника. А сейчас не так холодно, чтобы ходить с
голыми ногами. Она замечает меня и поспешно шагает по
тропинке, чтобы поздороваться — или не допустить моей
встречи с ребятами. Улыбается только губами.
— Доброе утро, — говорит она. Море шумит. Я смотрю на
ее гладкие предплечья, молочно-белую шею.
— Я видела спящую женщину в дюнах — она была похожа
на твою маму, как если бы та была бомжихой, — сообщает
Джордана.
Разглядываю ее бедра, безупречный живот. Ни пятнышка.
— Что с тобой? — спрашивает она.
— Что с твоей кожей? — удивляюсь я.
Она просто красавица. — Ты просто красавица.
Надо было сказать это вчера ночью.
— А я разве тебе не говорила? Ты оказался прав у меня
аллергия на собак.
— Я оказался прав.
— Точно. Я сдала анализы. Она пристально смотрит на
меня. — Надо сложить палатку. Мама уже едет.
По дороге домой Джордана ведет себя почти по-дружески.
Говорит «пока» даже с некоторым сожалением.
Поднимаясь в свою комнату, готовлюсь сделать
катарсическую запись в дневнике. Но вместо этого
обнаруживаю на последней странице витиеватый почерк
Джорданы.
Слово дня: апофегма — короткое изречение, содержащее
важную истину. (Всю прошлую неделю искала это слово,
хотя уверена, ты его уже знаешь.)
Дорогой Оливер!
Я пыталась сказать тебе по телефону, но ты не слушал. И
решила, что ты поверишь мне, только если это будет
написано. Между нами все кончено.
Я все утро на пляже читала твой дневник. Как много я
пропустила. Ты не говорил ничего о странных отношениях
твоих родителей.
Я прочитала и твои мысли по поводу моего письма.
Уверена, ты получишь высокий балл на экзамене по
английскому. Ты почти не ошибся: я действительно
беспокоилась, что моя мама умрет, и хотела, чтобы ты
понял мои чувства. Я нашла для тебя новое слово, потому
что думала, тебе понравится.
Мне было весело с тобой, но мы просто не подходим друг
другу. Если тебе от этого станет легче, я рада, что ты
был у меня первым. Дарю тебе свою зажигалку — она в
мешке с грязным бельем.
А еще я хочу, чтобы ты знал, что у меня появился другой
парень. (Не сёрфер.) Лучше, если ты услышишь об этом от
меня, чем увидишь нас гуляющими около автостанции.
Если мы в школе увидимся, попытайся не выглядеть
слишком расстроенным. Я знаю, ты хороший актер.
Наверняка найдется кто-нибудь, кто полюбит тебя по-
настоящему.
С любовью,
Джордана ххх