Субмарина

Джордана наверняка жутко по мне соскучилась. Я

достаточно долго ее игнорировал. Она не появлялась в

школе с тех пор, как ее мать легла в больницу.

Я позвонил ей домой; трубку снял отец. Мне показалось,

он очень рад меня слышать. Без проявления интереса с

моей стороны он начал говорить о своих чувствах:

- Привет, дружок, - сказал он, - давно тебя не слышно.

Но не волнуйся. У Джорданы сейчас и без тебя забот

хватает. Нам всем тяжело пришлось. Первая операция

прошла нормально, но врачи сказали, что нужна еще

одна, чтобы убедиться, что не осталось никаких следов.

- Понимаю, - ответил я.

Мы с Джорданой договорились встретиться в Синглтон-

парке и вновь прогуляться по тому маршруту, где ходили с

Фредом. В трудные времена привычные вещи успокаивают.

Прихожу пораньше и жду на скамейке у северного входа. Я

купил Джордане подарок - коробок ее любимых

экстрадлинных спичек.

Я вижу ее - она проходит через ворота, замечает меня и

улыбается. Идет и улыбается; ее глаза полузакрыты. На

ней штаны цвета хаки, розовые кроссовки и короткий топ с

веселой рожицей. Волосы заколоты макушке на

самурайский манер. - Привееет, - говорит она.

- Алоха, - отвечаю я.

Грудь как-то странно сжимается, точно внутри меня

заполняют строительной пеной. Я понимаю, что давно

уже не видел Джордану. Если девчонка постоянно звонит,

пытается назначить встречу и говорит, что ты ей нужен,

единственный верный выход - игнорировать ее. Я

поступил правильно; Чипс меня поддержал.

Строительная пена заполняет легкие. Я встаю. Смотрю ей

через плечо. Мы обнимаемся.

- Я соскучилась, - признается она.

Пена затвердевает и подбирается к горлу. Я касаюсь

губами пушка на ее шее. У нее гладкая бледная кожа, не

такая сухая, как обычно.

- Извини. Я была в прострации, - говорит она. Сегодня

ее валлийский говор слышится сильнее. - О боже! - Она

и прижимает меня к себе. - Мне так хотелось тебя

обнять.

Раньше я бы принялся снова рассказывать ей про слова.

Сизигия - это когда три небесных тела выстраиваются в

ряд.

У меня сводит челюсть и губы. Мы отходим на шаг и

смотрим друг на друга. Я любуюсь ее туловищем и руками,

шеей и ногами.

- Я написала тебе письмо, - напоминает она.

- Я видел.

Мы держимся за руки и идем молча. Проходим озеро,

швейцарское шале и круг камней. Мы идем к

ботаническому саду то выныривая на солнце, то скрываясь

в тени; силуэты верхушек деревьев на тропинке, как

дорожная разметка. Птицы свистят нам вслед.

- Я знаю, что в последнее время немножко отдалилась,

- говорит она.

Мы идем дальше. Я чуть быстрее, чем она, поэтому

каждые восемь шагов останавливаюсь и произношу слово

«медуллобластома», чтобы она поспела за мной.

- Папа в ужасном состоянии. А брата тут домой копы

привели. Они с друзьями катались на лошадях по улице.

На Мэйхилл есть маленькие островки с травой, и там

пасутся дикие кони. Некоторые используют их как

общественный транспорт.

Медуллобластома.

Я однажды видел парня без рубашки, который заехал на

лошади на Касл-сквер. Кнопки на его брюках были

расстегнуты до колен. Он был вооружен. Никому не

хватило смелости остановить его, когда он начал лить в

новенький городской фонтан жидкость для мытья посуды,

брызгая ядовито-зеленой струйкой.

- Мама как будто помолодела. Стала такая тихая и

спокойная, словно опять в ребенка превратилась. Или в

хиппи. И она полностью изменила рацион.

Медуллобластома.

Мы приближаемся к черным воротам, ведущим в

ботанический сад. Джордана всегда говорила, что

ненавидит ботанику: Зачем называть подсолнух

«талликус желтоватый»? Сомневаюсь, что

психологическая травма сделала ее добрее. Наверное, за

последнюю неделю ей пришлось купить немало букетов.

Хорошо, что я так плохо с ней обращался. Помог ей стать

сильнее.

В школе есть один мальчик, Графф Вон. Его родители

умерли от разных видов рака. Учитель по физкультуре

никогда не заставляет его играть в регби. И даже если он

играет, никто не хочет его бить.

- Пойдем туда, - говорит Джордана и показывает на

ворота. - Теперь собаки нет, туда можно.

Медуллобластома.

На воротах запрещающий знак: черная собака,

перечеркнутая толстым красным крестом.

У входа Джордана замедляется. Она идет, как на

похоронах. Теперь мне приходится останавливаться через

каждые три шага.

Медуллобластома.

- Вторая операция в воскресенье.

- Твой папа сказал.

Вокруг какие-то высокие тонкие растения, стебли

которых усеяны бледно-голубыми цветами.

Медуллобластома.

- Ты можешь ее навестить?

Она берет меня за руку.

Медуллобластома.

Я думаю о том, что уже произвел положительное

впечатление на родителей Джорданы и было бы глупо его

портить. Лучше уж я буду как тот игрок в «Поле чудес»,

который игнорирует крики зрителей «Суперигра!

Суперигра!» и уносит домой двести фунтов и стиральную

машину.

Медуллобластома.

- Брат будет там, но тебе необязательно с ним

разговаривать.

- А что если я захочу с ним поговорить?

- Ладно, - говорит она.

Медуллобластома.

- В воскресенье?

- Нет, в воскресенье операция, а мы пойдем к ней в

субботу.

Я останавливаюсь.

Медуллобластома.

Киваю.

- А чем ты вообще занимался?

- Был очень занят.

Медуллобластома.

- Готовился к экзамену?

- Ну, вроде того, да.

- Оливер, пожалуйста, я не могу...

Медул...

Она останавливается.

- Что происходит? - спрашивает она.

Я оборачиваюсь и смотрю ей в глаза. У нее слиплись

реснички, как лапки у раздавленного паука.

- Моя мама может умереть...

Эти слова слишком сильно действуют на нее. На

асфальте темные пятна - там, куда упали ее слезы.

- Я просто не могу... столько всего... что происходит?

Проблемы - как козырные карты. Мне выпали хорошие

козыри: у моей матери интрижка на стороне. Но Джордане

повезло больше: у ее матери опухоль.

Мне кажется, если произнести вслух - у моей матери

интрижка , - это станет более реальным. Поэтому говорю

совсем другое:

- Векторы, квадратные уравнения и респираторная

система.

- Да пошел ты, - выдыхает она.

- Это все ненастоящее, - продолжаю я.

- Заткнись, - огрызается она.

Она совсем раскисла.

- На самом деле их не существует, - говорю я.

- Заткнись.

- Это обман.

- Заткнись. Склонив голову, она подходит ближе и

кладет лоб мне на плечо. - Заткнись, - повторяет она,

вытирая лицо о мои ключицы и прижимаясь к моей шее.

Я обнимаю Джордану. Ее руки остаются висеть. Я

притягиваю ее к себе, но она отстраняется. Думаю,

комплимент в данной ситуации поможет делу.

- У тебя красивая кожа. Сегодня.

Она не говорит «заткнись».

- Я почитал кое-что. Думаю, у тебя могла быть аллергия

на Фреда, - замечаю я.

- Я сижу на маминой диете, наверное, поэтому.

- Ты стала привлекательнее.

- Мы едим китайскую кухню - там много имбиря.

- Курицу в лимонном соусе?

- Иногда.

Я беру ее за руку и кладу ее ладонь на квадратную

выпуклость в заднем кармане штанов.

- Я тебе спички купил.

Она достает коробок. Снова обнимаю ее. Она кладет

подбородок мне на плечо. Ее руки обвивают мою талию. Я

слышу чиркающий звук и чувствую слабое тепло у шеи

сзади.

И тут Джордана говорит такое, что я понимаю: слишком

поздно, ее уже не спасти.

- Я заметила, что, когда зажигаешь спичку, пламя такой

же формы, как падающая слеза.

Она стала сентиментальной, превратилась в сгусток

соплей. Я наблюдал за тем, что происходит, и не сделал

ничего, чтобы остановить это. Отныне она будет вести

дневник, иногда записывая в него маленькие стишки,

покупать подарки любимым учителям, любоваться

пейзажем, смотреть новости и покупать суп для

бездомных, и она никогда, никогда больше не подпалит

волосы на моей ноге.