Субмарина

— …Только вчера узнала — это называется

медуллобластома.

Я потрясен: впервые Джордана употребила слово, которое

я не понимаю, и сказала, что у ее матери опухоль мозга.

Мы идем из школы по пешеходному мосту.

Останавливаемся и перегибаемся через перила, глядя,

как под нами проносятся машины.

— Очень длинное слово, — замечаю я.

— Оливер, мы не в «Поле чудес» — она может умереть.

— Джордана выпускает изо рта ниточку слюны, которая

повисает на ее губе.

Я размышляю, не сказать ли ей, что длина слова в «Поле

чудес» не может превышать девяти букв.

— Вот машина мисс Райли, — я показываю на

подъезжающий «воксхолл». Но Джордана его уже

увидела. Она отпускает слюну. И промахивается: с

Джорданой правда что-то не так. — Не повезло, — говорю

я.

Она смотрит на дорогу; лицо скрыто за волосами.

— Операция через три недели. Врач говорит, процедура

очень опасная, и даже если она не умрет, то может

никогда уже не быть такой, как прежде.

— О!

— На выходные они уезжают. Вдвоем. — Джордана не

смотрит на меня. — Ты бы зашел.

20.6.97

Слово дня: эксангуляция — подрезание или усечен

когтей/копыт.

Дорогой дневник и Джордана!

Я не знаком с родителями Джорданы. Не думаю, что она

этого хочет. Я довольствуюсь представлением о них на

основе ее рассказов о том, что они едят к чаю, и еще

смотрю на их дом, когда родителей нет. Там есть буфет с

тарелками, расставленными под полуматовым стеклом.

Акварель с изображением пляжа Трех Утесов. Газовая

колонка, которая не работает.

Мне кажется, у ее отца нос большой, крепкий, как

держатель на стене в зале для занятий альпинизмом.

Кожа на шее ее матери похожа на вареную ветчину и вся в

пятнах: слишком много отпусков в Испании в те дни,

когда загорать еще не считалось вредным. Фред не умеет как следует лаять. У него белая шерсть на

морде и черная — на туловище. Иногда он раскрывает

пасть, но не издает ни звука.

Животные подражают хозяевам, а Фред очень оберегает

Джордану. Через пару дней после того, как мы с ней

впервые занялись грязным делом, он залепил мне лапой

по уху. Мне бы хотелось сделать ему эксангуляцию.

В переводе на собачий ему девяносто шесть лет. У него

день рождения каждые шестьдесят дней. В книге

«Воспитание подростков: любовь и логика» говорится,

что домашние животные играют важную роль, потому что

рано или поздно умирают. Таким образом дети

сталкиваются со смертью и учатся скорбеть. В интересах

Джорданы, чтобы Фред умер раньше, чем ее мама.

Джордана говорила, что в последнее время ходят

разговоры о том, не усыпить ли Фреда. «Усыпить» — так

нынче называется эвтаназия без добровольного согласия.

Фред гадит на середине лестницы. Думаю, это потому,

что он уже старенький и слабый и по пути наверх у него

кружится голова. Еще у Фреда артрит. От этого он бегает,

как деревянная лошадка.

Поскольку я такой превосходный и внимательный

бойфренд, я интересуюсь здоровьем Джорданы. Я

покопался в Интернете и обнаружил, что наличие

домашних животных усугубляет экзему. Проблема

двойная: во-первых, экзематики — это слово я сам

придумал — нередко страдают аллергией на шерсть

животных. Во-вторых, микроскопические пылевые клещи

обожают омертвевшие ткани и шерсть, разносимую

животными.

Сегодня я зашел в хозяйственный на Скетти-роуд. Они

продают захлопывающиеся ловушки с названиями

«Люцифер» и «Сырная голова». Я выбрал «Ратак» —

тюбик с таблетками округлой формы. Убивает мышей и

крыс, включая тех, которые устойчивы к варфарину.

Никогда не забуду день, когда увидел огромную крысу,

копавшуюся в мусорных баках у тридцатого дома.

Мне нравится слово «варфарин».

С приветом,

О.

Утро субботы.

Я на кухне у Джорданы. Пришел в десять часов, так как

знал, что Джордана будет еще в пижаме. Ее пижама

совсем не сексуальна, с облачками и радугами. Она

переодевается наверху.

В шкафу под раковиной банки с собачьими консервами и

большой пакет хрустящих шариков «Канин»

Я беру пригоршню сухариков, потом пригоршню «Ратака»

и бросаю все в миску Фреда. Крысиный яд выглядит

довольно убедительно; он почти такого же цвета и

незаметен среди корма.

Открыв головой кухонную дверь, входит, ковыляя, Фред.

На самом деле «Ратак» сделан из холекальциферола. Я

забил это слово в Yahoo и разузнал подробнее о его

действии. Мне повезло: один сайт — научный онлайн-

журнал «Айзис» — предупреждал, что это вещество

особенно опасно для собак. Я объясняю Фреду, что сейчас

случится, хотя, конечно, человеческой речи он не

понимает.

— Сначала твои легкие, желудок и почки

кальцифицируются.

Он тупо смотрит на меня.

— Потом, через несколько часов — может, дней —

начнется внутреннее кровотечение, проблемы с сердцем,

откажут почки.

Все равно из Фреда уже песок сыплется. Уверен, он был бы

рад смириться с некоторым дискомфортом и

незначительно укоротить свой жизненный срок ради

будущей эмоциональной стабильности Джорданы.

Я мою руки и направляюсь наверх к Джордане. Позже,

когда я спускаюсь посмотреть, как там Фред, — Джордана

слишком измотана — в миске остается только кучка

гранул крысиного яда. Фред сидит в своей корзине,

выпучив глаза. Он раскрывает пасть, но не издает ни

звука. Я достаю гранулы из миски и высыпаю их на

разделочную доску. Беру нож и рукояткой толку каждый

шарик в отдельности, так мой отец давит чеснок. Фред

деловито запрыгивает на табуретку у кухонной стойки,

посмотреть. У него черные губы. Я достаю из

холодильника банку консервов «Педигри» со вкусом

сердца и печени, всыпаю туда смертоносный порошок и

вилкой размешиваю.

— Довольно благородно, — говорю я, возвращая банку на

место в холодильник. Пес уставился на его дверцу.

В понедельник днем, провожая Джордану домой из

школы, спрашиваю:

— Как Фред?

Джордана поворачивается ко мне и щурится.

— Просто спросил, — говорю. — Он мне нравится.

Она раскрывает рот, собираясь что-то сказать, но

передумывает. Потом все же говорит:

— Он совсем перестал есть, — Джордана подозрительно

смотрит на меня. — Думаю, неспроста это.

Она подозревает, потому что я проявил интерес, а не

потому, что думает, будто я задумал убийство.

— Вот как. Собаки очень умные, — отвечаю я.

Мы молча идем посреди Уоткин-стрит. Я собрал свою

спортивную сумку «Теско», чтобы накрыть чем-нибудь

морду Фреда.

— Черт, — Джордана останавливается, как будто

вспомнила что-то важное. Она виновато улыбается.

— Бедная старушка мисс. Райли, — говорит она. Мисс

Райли — наша учительница по религиозному воспитанию.

— Знаешь, мне кажется, мы зашли слишком далеко, —

добавляет она.

* * *

С тех пор как Джордана узнала, что у ее матери опухоль

мозга, в ней изменились две вещи. Во-первых, она стала

добрее к людям. Называет их по именам: Корост и

Вонючка вдруг превратились в Джозефа и Ридиана. Если

видно, что учитель старается — например, когда мистер

Линтон принес в класс электрогитару, — она специально

обращает на это внимание и притворяется что ей

интересно. Она уже несколько дней не называла Джанет

Сматс давалкой.

И, во-вторых, она стала ценить собственную жизнь. Ждет

сигнала светофора, прежде чем перейти улицу. Купила

велосипедный шлем, хотя даже на велосипеде не

катается. И ставит сумку на колени, чтобы скрыть, что

пристегивается в школьном автобусе.

У мисс Райли над правой бровью большая бородавка.

Когда она ушла делать ксерокс, мы стащили замазку и по

научению Чипса слепили восемнадцать одинаковых

бородавок. Чипс даже расстарался и вырвал у себя

лобковый волос — у него целые заросли, — чтобы

придать своей более нарядный вид. Джордана не оценила

наш юмор, но, зная правила, подчинилась. Мы приклеили

наши доброкачественные аксессуары над правой бровью.

Когда мисс Райли вошла, она, наверное, удивилась, что

мы все сидим склонившись и старательно учимся.

— Что это с вами? — спросила она удивленным тоном,

небось думая, что ей наконец удалось добиться прогресса

в проблемном классе. Мы подняли головы. Прошло

примерно четыре секунды, прежде чем она заплакала.

В ее классе одна из тех дверей, которые нужно запирать,

иначе она все время открывается; она возилась с ключом

секунд двенадцать, прежде чем ей удалось наконец

выбежать в коридор.

Мы все еще идем. Джордана покусывает нижнюю губу.

— Черт, — повторяет она, останавливаясь посреди

дороги.

— Ну никто ж не думал, что она расплачется, — говорю я,

припоминая слова Чипса: «Готов поспорить, она будет

рыдать», — слово в слово.

Я тоже останавливаюсь и оборачиваюсь: широко раскрыв

глаза, она смотрит мимо меня, на дорогу. Джордане

нужно как-то контролировать свое сострадание.

— Думаю, это было следствием другого, более глубокого

эмоционального потрясения, — предполагаю я.

— Заткнись ты. — Она все не сводит глаз с чего-то.

Я слежу за ее взглядом. Там, в центре дороги, всего в

нескольких метрах от нас, распласталась черная собака,

ее лапы дергаются в судорогах.

— Это Фред, — выдыхает она.

Подхожу чуть ближе и вижу, что у него распорото брюхо и

кишки, похожие на спагетти, вывалились на асфальт.

Глаза выпучены, как нарыв, который вот-вот лопнет.

Челюсти ослабли. Зубы почти совсем желтые, только

кончики белеют, словно покрытые снегом. Около него на

дороге багровеет пятно крови, по форме напоминающее

комету.

— Фред. Его больше нет, — произношу я и пытаюсь не

наслаждаться рифмой.

И тут, впервые за все шестнадцать лет жизни, Фред

издает звук, которым можно было бы гордиться. Он звучит

как бракованная газонокосилка: смесь визга и

клокотания.

— Он еще жив, — возражает Джордана, и мне любопытно,

не попытается ли она спасти его — вдавить глаза обратно

в глазницы, зашить шнурками живот. Мне вспоминается

старичок из больницы «скорой помощи» Святого Джона,

который приходил к нам утром на собрание и

демонстрировал, как нужно обжиматься с пластмассовой

двенадцатилетней девчушкой, у которой остановилось

сердце. Что мне нравится — нравилось — во Фреде, так

это то, что у него никогда не воняло из пасти. Джордана пропала. Не исключено, что она отправилась за

помощью, не справившись сама с этим кошмаром.

Догадываюсь, что она задумала. А то, как подергиваются

его лапы, мне совсем не нравится. Я должен положить

конец его страданиям. Это будет гуманный шаг. Здесь

недалеко по дороге огромный мусорный бак, там можно

найти кирпич или доску. Любопытно, что предпочел бы

сам Фред? Кирпич или доску? В чем будет больше

достоинства? Но я не делаю ничего, потому что не могу

отвести от него глаз. От запекшейся крови шерсть на его

спине как шипы или прическа панка. Струя крови стекает

к канаве. Отворачиваюсь от Фреда — теперь я могу думать

яснее.

Ума не приложу, как ему удается, но Фред повторяет тот

звук — просто кошачий вой. Я думаю, что, по крайней

мере, Фред гибнет с каким-никаким, а голосом.

Джордана возвращается с бетонным блоком в руках.

Она смотрит печально и сосредоточенно. С таким же

выражением лица она решает контрольные по

математике.

— Шутишь, — говорю я.

— Мы не можем просто бросить его.

— Мне не кажется, что это хорошая мысль.

— Мы должны что-нибудь предпринять.

— Может, лучше будет дождаться следующей машины?

— О боже, — вырывается у нее.

— Как думаешь, сколько он так протянет?

— Бедняжка Фред.

У него закрыта пасть, а он все равно повторяет этот хрип.

Звук идет из самой глотки. Это больше похоже на

бульканье.

— Ох, Фред, — Джордана краснеет. Она стоит над ним с

бетонным блоком в руках. — Я должна это сделать.

— Ты не можешь, — возражаю я.

— Ему же будет лучше, — отвечает Джордана.

— Но…

— Помоги мне подержать его.

— Он сам скоро умрет.

— Помоги мне подержать его. — Она напряженно

хмурится.

Мы стоим по обе стороны от пса и держим блок за края.

Кожа на запястьях Джорданы, там, где она оцарапалась,

подсохла и теперь слазит. Выглядит так, как будто ковер

постелили изнанкой наверх.

Я думаю о том, что, окажись в такой ситуации мама

Джорданы, этот вариант не прошел бы, если бы только

это не случилось в Швейцарии, где законы другие.

— Гитлер так поступал с недееспособными людьми, —

напоминаю я.

— Заткнись, Оли.

— Это называется эвтаназия.

— Заткнись!

Раньше это слово было одним из моих любимых.

— Ладно, на счет три, — говорит Джордана. Она яростно

моргает.

— Я не могу.

— Три.

— Стой.

— Два.

— Пожалуйста!

— Один.

— Господи!

— Давай.

Никто из нас не шевелится.

— Черт, — говорит она.

— Прости.

— Черт.

Его лапы замирают через четыре с половиной минуты. Я

помогаю Джордане подсунуть под останки Фреда лист

картона. Понимаю, что вонь исходит от полупереваренной

пищи. Мы переносим его в бак и, накрыв тюфяком,

оставляем там среди груды платяных вешалок.

Посреди дороги мы обнимаемся. Я задумываюсь о мученике

Фреде. По крайней мере, он издох сам. Его смерть

принесет пользу, когда скончается Джуд. И, может,

способствует снижению популяции пылевого клеща. Я

чувствую, как Джордана плачет на моем плече.

Я счастлив, потому что вижу картину масштабнее. Она

прошла этот предварительный экзамен и знает теперь,

каково это — терять близких.

Два дня спустя. Две недели до операции. Мы сидим на

качелях. Приятно быть здесь и не думать о том, что Фред

убежит и нагадит непонятно где.

— Родители просили поблагодарить тебя за то, что помог

с Фредом. Я сказала им, что он тебе нравился. Что ты

переживал за него. — На лице Джорданы застыло

выражение, которое означает: она думает, что понимает

меня и видит мою хорошую сторону, осознает, какой я

заботливый, даже если это не так. В последнее время у

нее часто такое лицо. — Джуд говорит, что хочет с тобой

познакомиться, — говорит Джордана и смотрит на меня. В

последнее время Джордана стала называть мать по имени

— Джуд. Это печальный признак того, что она становится

добрее, и это уже не предотвратить: теперь ее мать для

нее такой же человек, как и все остальные. — Она

приглашает тебя на ужин. — Опять это выражение лица.

Ей кажется, что я нервничаю, и это так трогательно,

потому что мне хочется произвести хорошее впечатление.

Я же стараюсь не думать о том, что этот ужин может быть

моей первой и последней встречей с Джуд, прежде чем

она умрет. — Да не волнуйся ты так. Они же не

собираются тебя отравить.

Я отвожу взгляд и думаю о крысином яде на разделочной

доске.

Троянцы

В прошлое воскресенье мама ходила обедать с Грэмом во

«Вриндаван» — кришнаитское кафе. Папа остался дома.

Я как-то имел несчастье побывать во «Вриндаване».

Веганский шоколадный торт показался мне самым

безопасным блюдом в меню, которое отчасти являлось

манифестом. Веганы утверждают, что владельцы ульев —

как работорговцы, а мед — воровство.

Я верю в рыночные механизмы и полагаю, что если бы

пчелы умели мыслить рационально, они бы с радостью

поменяли лишний мед на чистые отдельные ульи,

построенные человеческими руками и похожие на

пляжные бунгало на дорогом курорте. У пчел и так

шикарные рабочие условия — цветочки и все такое, — и

им наверняка бы захотелось улучшить также жилище.

Когда мама вернулась с обеда, она сразу поднялась

наверх, и у них с папой состоялся долгий разговор. Потом

она спустилась, чтобы поговорить со мной. Села на пол в

моей спальне. Она объяснила, что ее друг Грэм работает

добровольцем в медитационном центре в Поуисе. Он

предложил ей место на курсе. Я сказал: «Поздравляю».

Она ответила, что всегда хотела попробовать нечто

подобное. И что это хорошая возможность, поскольку

курсы медитации обычно бронируют за много месяцев

вперед. Я спросил ее, не чувствует ли она себя обязанной

Грэму. Она ответила, что вводный курс продлится десять

дней. Я сказал, что ей надо быть осторожной и не верить

всему, что она слышит во «Вриндаване». Она ответила:

«Начало в следующую субботу». И сказала, что папа

присмотрит за мной, пока ее не будет.

Папа думает, что мой любимый десерт — рисовый пудинг.

А по мне так он похож на личинки насекомых.

Мама уехала в Поуис сегодня утром. Мы с папой неплохо

проводим вместе время.

— Я тоже его в детстве любил, — замечает он, протыкая

ложкой морщинистую корочку. К его усам прилипла

разбухшая рисина. Папа готов есть рисовый пудинг, даже

холодный, на завтрак, обед и ужин. — Добавки?

— Нет, спасибо, наелся, — отказываюсь я.

Он кивает и сглатывает.

— Пап, насчет Грэма…

— Угу.

— Какой он?

— Нормальный такой парень. А почему ты спрашиваешь?

Мне хочется ответить: я бы не отпустил свою девушку на

десять дней с «нормальным таким парнем». Чипс тоже

«нормальный такой парень».

— А как его фамилия?

— Зачем тебе?

— Просто беспокоюсь о маме.

— С мамой все будет в порядке.

— Неужели? — загадочно говорю я.

— Да, будет.

— Конечно.

Я смотрю на картину на стене за папиной головой Мои

родители купили ее. Там изображена старушка у дома с

террасой.

— Как там Джордана?

— Ей лучше.

— Ты когда-нибудь познакомишь нас, как положено?

— Нет. Только если вы смертельно заболеете.

— Как мило.

— Я встречаюсь с родителями Джорданы за ужином.

Папа отправляет в рот очередную полную ложку и жует.

Звук тот же, как когда я засовываю Джордане два пальца:

любезность, если верить правилу Чипса. В уголках его

рта появляется пена, как на песке во время прилива.

Я пытаюсь представить, что случилось бы; если бы у отца

и Джорданы состоялся долгий разговор. Представляю их

сидящими во французском ресторане за столиком с

красно-белой клетчатой скатертью. Вижу, как мой отец

заказывает улиток в чесночном масле. Затем поджатые

губы Джорданы. Она просит принести ей полпорции

жареной картошки и полпорции риса. У отца краснеют

уши. Так и вселенной может прийти конец. Когда

сталкиваются два неподвижных объекта. — Надеюсь, вы пользуетесь презервативами, —

интересуется он.

Я вожу ложкой по краям стеклянной миски.

— «Троянцы» — презервативы номер один в Америке, —

отвечаю я.

Мой папа — историк. Хоть и специализируется на истории

Уэльса. Я жду, что он скажет, будто стоит с

осторожностью полагаться на кондомы, названные в честь

исторического события, когда греческая армия проникла в

Трою, как пенис в вагину, спрятавшись внутри гигантского

деревянного коня. То есть презерватив был якобы

преподнесен в подарок. Когда троянцы напились,

презерватив порвался и все греческие солдаты выбрались

и устроили резню.

— Ну ладно, — успокаивается он.

Я спрашиваю поисковую машину про «медитационный

центр в Поуисе, где работает доброволец Грэм». Машина

отлично знает, что я имею в виду. Первый же сайт,

который она мне выдает, — медитационный центр

«Аникка». Один из волонтеров — некто по имени Грэм

Уайтленд. На сайте есть информация о виде медитации,

которую они практикуют, и схема проезда до нужного

места в Поуисе.

После этого я набираю в поисковике: «кто такой Грэм

Уайтленд?» И узнаю о некоем Грэме Уайтленде, торговце

антикварными украшениями из Айлингтона. И другом

Грэме Уайтленде, который выложил в Интернете свои

подводные фотки с медового месяца на Большом

барьерном рифе. Он и его жена выглядят очень

влюбленными в масках для плавания, окруженные

конфетти, похожими на разноцветных рыбок.

— Мне сейчас нужна будет машина, — кричит папа с

первого этажа. Все, что включается в розетку, папа

называет машиной. И кричит, обращаясь к маме, хотя та в

Поуисе: — Скажи Оливеру, чтобы вылезал из чертова

Интернета. — В ответ тишина. — Оливер! — орет он, хотя

я прекрасно его слышу. Я выхожу из Сети. — Мне скоро

понадобится эта машина. Тебе все равно нельзя так

поздно сидеть в Интернете. — Папа думает, что с

наступлением темноты Интернет становится более

неприличным.

У нас в доме всего одна телефонная линия, к которой

подключен и телефон, и модем, и, чтобы кто-нибудь

дозвонился, нужно выйти из Сети. Если телефон звонит,

значит, я в данный момент не скачиваю детское порно.

Чипс как-то притащил черно-белое фото девчонки

примерно моего возраста с раздвинутыми ногами. Сказал,

что ненавидит своего отца до такой степени, что

закачивает детское порно на его компьютер, создав для

этого папку типа «личное» и «файлы Карла». Чипс

говорит, что любит мастурбировать под настоящую

порнуху, а детское порно — это как мыться в одной ванне

с сестрой. Сестра Чипса живет с его матерью.

Звонит телефон. Папа отвечает со второго звонка.

— Аллоо? — Когда он подходит к телефону, у него

всегда веселый голос.

Я включаю громкоговоритель. Звонит самый старый друг

отца, Герайнт. Они выросли вместе. У Герайнта певучий,

сладкозвучный и глубокий акцент.

— Все отлично, друг, все путем, — говорит он. Его бас

слишком низок для дешевого встроенного динамика,

который искажает голос. — А ты как, старина?

— Хорошо, хорошо. Потихоньку-помаленьку. У тебя бодрый

голос.

— Помаленьку? Стареешь, друг. Как красавица-жена?

— Она сейчас в отъезде, и, кстати, недалеко от тебя.

— Неужели?

— В дебрях Поуиса. Отправилась в медитационный центр.

— Папа произносит эти слова таким тоном, точно говорит

«афроамериканец».

— Медитационный центр — так это теперь называся? —

Герайнт закатывается своим звучным смехом; динамик

трещит.

Папа тоже смеется, но не сразу.

— Ты там поосторожнее, старина. А то еще сбежит с

буддийским монахом.

— Ха-ха-ха, — слышится голос папы. Он больше не

смеется.

— И надолго она?

— На десять дней.

— На десять дней? — переспрашивает Герайнт.

Десять дней — это слишком. Почти как медовый месяц.

Согласно таблице соблазнения, разработанной Чипсом,

Грэму повезет уже в следующий четверг.

— Знаю. Но говорят, это минимальный период, за который

можно действительно ощутить эффект.

— Хмм… уверен, к концу этого периода она что-нибудь да

ощутит, — снова заливаясь хохотом, говорит Герайнт.

— О да, не сомневаюсь.

— Ну что ж, дружище, раз твоя красотка-жена отдыхает,

это наводит на мысли о важном турнире по регби —

кодовое название для пяти пьянок подряд в выходные.

Одним из условий дружбы с Герайнтом является то, что

папе приходится притворяться, что он любит регби.

Каждый год они собираются со школьным приятелем

Биллом, останавливаются в отеле в Кардиффе и болеют

за сборную Уэльса в турнире Пяти Наций.

— Я достал три билета на матч Уэльс-Англия, Билл

забронировал отель. Нам нужен только ты и твоя печень.

— Надеюсь, в этом году нам больше повезет. Мы должны

разгромить этих подонков.

После выходных, проведенных в компании Герайнта папа

перестает произносить букву «х».

Как и я, он понимает, насколько важно иметь

произношение как у всех. Папины родители из Уэльса, он

родился в клинике «Маунт Плезант», а первые десять

лет жизни провел в Лондоне, где дедуля — он умер —

работал в страховой фирме. Мой дед кроме всего прочего

известен тем, что изобрел бонус агентам за

непредъявление иска. Когда папа жил в Англии, дети

звали его деревенщиной, хотя уже к десяти годам у него

было хорошее английское произношение. Потом его

родители обосновались в Ньюпорте, Пемброкшир, папа

пошел в среднюю школу, и там его называли уже

«деревэншиной». Именно тогда он познакомился с

Герайнтом и научился играть в регби.

Теперь папа говорит как истинный валлиец лишь после

того, как напьется с Герайнтом и Биллом. Я так говорю,

лишь когда пытаюсь произвести впечатление.

— Ничего мне не говори, — заводится Герайнт. — Дешевые

ублюдки.

— Лучше бы французы выиграли.

Когда папа делает вид, что что-то смыслит в регби, это

просто невыносимо. Выключаю громкоговоритель. На ум

приходит Чипс. Интересно, станем ли мы собираться,

когда нам будет по сорок, и смотреть порножурналы, как в

старые добрые времена, и придется ли мне восклицать,

как сейчас: «Обалдеть!» или «Ты только посмотри на

ее мохнатку!» Наверное, это и есть проявление

дружеских чувств.

Слышу, как папа говорит «пока» и кладет трубку.

Думаю, если папе под силу изобразить любовь к регби, он

может притвориться, что у него счастливый брак.

Снова подсоединяюсь к Интернету и захожу на сайт

центра «Аникка». Ближайшая станция электрички —

Херефорд. Распечатываю схему проезда с объяснениями.

Наш принтер «Эпсон-610» фырчит, стараясь

воспроизвести все цвета.

Ищу расписание электричек из Суонси. На экране

появляются часы, пока система проверяет наличие

свободных мест.

— Оливер! Ты не мог и эти тарелки убрать в

посудомоечную машину? — кричит папа.

Есть электричка завтра в одиннадцать утра. Слышу, как

папа с грохотом убирает посуду.

Принтер вздыхает и стонет — половину напечатал; я

вижу, что медитационный центр находится на берегу

реки, изображенной контуром. Гремят столовые приборы.

Я закрываю все окна и вычищаю память браузера на всякий

случай. Хлопает дверь гостиной. Папа топает по

коридору. Его шаги гремят на лестнице; он перемахивает

через две ступеньки.

— Я когда-нибудь разобью эту чертову машину!

Помню, папа как-то сказал, что новый компьютер нам не

по карману. Но потом пошел в компьютерный салон в

центре города и вернулся с новехоньким супер-

современным «Пентиумом 90». Парень из магазина убедил

его в том, что это хорошее капиталовложение.

Распахивается дверь. Выдергиваю из принтера листочек и

смущенно комкаю его в кулаке.

— Чем это ты тут занимаешься? — Его руки красные и

мокрые; верхняя часть лба блестит. От него пахнет

ненастоящим лимоном. — Ну? — допытывается он. Хрящ

его носовой перегородки натягивает кожу.

Чипс однажды рассказал, как отец застал его с

порножурналом. Он тогда сказал: «Да, папа, это порно.

Извини». В рассказе Чипса отец попросил взглянуть.

Меня же спасает мой виноватый вид.

— Ладно, иди, — говорит папа.

28.6.97

Дорогой дневник!

Я решил вмешаться. Завтра пообещал Джордане

поужинать с ее родителями, поэтому придется уехать в

понедельник утром. Надеюсь лишь, что это не окажется

слишком поздно.

Медитация, практикуемая в центре «Аникка»,

заключается в полном освобождении от ментальных

загрязнений, в результате которого достигается высшее

счастье полной свободы.

На сайте написано, что маме предстоит пройти «процесс

самоочищения посредством самонаблюдения». В течение

десяти дней она не должна разговаривать, писать,

читать, слушать «Радио-4», пить алкоголь, убивать

живых существ и вступать в визуальный контакт. Сайт как

будто специально создан для, того, чтобы сбить с толку

обеспокоенного супруга; там говорится, что «какой-либо

физическим контакт между людьми одного или

противоположных полов абсолютно исключается». На

веб-сайте написано: «Курс бесплатный, включая еду и

стоимость проживания. Учителя и их ассистенты не

получают вознаграждения; как и другие сотрудники

курса, они работают добровольно». Слово

«добровольно» вызывает подозрения. Грэм

«добровольно» вызвался провести десять дней в одной

комнате с моей матерью, где они будут сидеть, закрыв

глаза и глубоко дыша. Сексуальная прелюдия имеет

много обличий.

Будучи добровольцем, Грэм также может готовить еду,

стелить постели, мыть душевые, вынимать волосы из

стоков; он знает, что моя мама — современная женщина и

любит, когда мужчина занимается работой по дому.

Сегодня утром я обнаружил папу за пианино; он сидел и

не играл ничего, не играл даже гамму ре минор, простую и

грустную. Я также видел его за рабочим столом: он

чистил зубы зубной нитью. Он не ответил на два

телефонных звонка и с тех пор, как уехала мама, опять

начал пить горячую воду с лимоном, все время из одной и

той же чашки, даже ни разу ее не вымыв. На этот раз он

пьет из чашки, на которой изображены мультяшные

пингвины в ряд: императорский, голубой, хохлатый,

адели и королевский.

Я сказал папе, что пока мамы нет, я собираюсь погостить

несколько дней у своего друга Дейва. Он ответил:

«Хорошо».

У меня нет никакого друга Дейва.

Как-то мне неловко,

Олли.