Субмарина

Сегодня среда. Мы сидим за обеденным столом. После

моего лечения папа опять вышел на работу и стал гораздо

общительнее за ужином. Я подумываю стать психиатром.

На закуску у нас была медовая дыня с пармской ветчиной,

а на горячее — марокканский кускус с бараниной и

изюмом. Впервые за много недель папа приготовил ужин.

Я все думаю о Грэме. В течение многих лет я слышал, как

родители говорят о своих друзьях, и какие только имена,

фамилии и прозвища они не называли: Майя, Рыбина,

Хрюн, Чесси, Морвен, Дилли, Молчун, Колин. И все же я

не могу припомнить никакого Грэма. А по телефону

мамина подруга Марта говорила о нем так, будто это

довольно важная личность, которую все знают.

Родители рассуждают на тему общественного транспорта.

— Летать самолетом уже почти дешевле, — говорит папа.

Мне кажется, что у родителей не должно быть от меня

никаких секретов.

— А ну хватит, — прерываю их я и поднимаю вилку. —

Хочу обсудить кое-что другое.

Они оба смотрят на меня.

— Оливер, в приличном обществе, если хочешь поменять

тему разговора, нужно притвориться, будто она как-то

связана с предыдущей темой, — замечает отец.

— Очень важный навык, — соглашается мама. — Твоя

бабушка, например, овладела им в совершенстве.

— Могу попробовать, — предлагаю я.

— Ладно, — соглашается мама. — В данный момент мы

говорим о ценах на железнодорожные билеты.

— Представь, что ты ведущий новостей, переходящий от

сюжета к сюжету, — подсказывает отец.

— Железнодорожные билеты, говорите? — я выдерживаю

драматичную паузу. — Какая скучная тема! Давайте лучше

поговорим о том, о чем я хочу. Кто такой Грэм?

Родители переглядываются.

— Один наш старый друг, — отвечает мама.

Папа шепчет, прикрывая рукой рот:

— Это тот парень, у которого я увел твою маму. — И

хихикает как гремлин, дергая плечами.

Мама смотрит на него, как на младенца. Его губы

складываются, чтобы произнести «ой», потом он

выпрямляется и снова принимает серьезный вид.

— Насколько старый этот друг? — спрашиваю я.

— Старый-старый, — отвечает мама и делает глоток

вина.

— Почему я раньше о нем не слышал?

— Ну… потому что мы давно его не видели. Ллойд,

передай, пожалуйста, сливовое чатни.

Папа толкает чатни по скатерти.

— Ты собираешься с ним пообедать, — констатируй я

факт.

— Да, ты одна, между прочим, — кивает папа.

— Верно, Ллойд. Я обедаю с ним, потому что он

переезжает в Порт-Эйнон.

— И он твой старый друг, — добавляю я.

— Точно, — подтверждает она. Раздается хлопок: это

мама открыла банку с чатни.

— Разве ему по карману жилье в Порт-Эйнон? — встревает

папа.

Мама выуживает вилкой сгусток кроваво-красной жижи и

стряхивает на край тарелки. Папа поднимает с пола

салфетку.

— Неужели он наконец нашел работу? — добавляет он.

— Ллойд, речь идет о парне, который почти десять лет

организовывал школы капоэйры по всем Соединенным

Штатам. Коттедж в Порт-Эйнон ему вполне по карману.

Парень. Она называет его парнем. Это меня беспокоит.

— Вот уж не знал, что танцы так хорошо оплачиваются.

— Капоэйра не танец, Ллойд.

— Ой, простите, — отвечает папа и подмигивает мне.

Мама вскидывает брови, прежде чем продолжить.

— Как бы то ни было, с его стороны было очень любезно

пригласить нас на ужин.

— Погоди, проверю, не занят ли я. — Папа переворачивает

страницы воображаемой записной книжки, качает головой

и щелкает языком. — Вот жалость, у меня в выходные

занятия балетом…

Я смеюсь.

— Ллойд, не будь идиотом.

Не будь идиотом — блестяще!

— Нет, серьезно, у меня куча работы.

— Брось, ты не виделся с этим парнем десять лет.

Ну вот, опять — с этим парнем.

— Видела бы ты, сколько работ мне нужно проверить.

— Я проверю за тебя, пап, — вмешиваюсь я, думая, что

было бы неплохо ему время от времени выбираться из

дому.

— Отлично, Оливер проверит работы за меня. С каких пор

ты стал экспертом по валлийскому регрессу, Ол?

— Это теория о том, что те, кто из Кардиффа, ближе к

обезьянам?

— Та-дам, — папа ударяет в воображаемые литавры. Он,

как и я, ненавидит Кардифф.

— Я не позволю тебе уйти от темы разговора, — говорю я.

— О!

— Так расскажи, как ты украл у него маму и понадобилось

ли для этого рвать на себе рубашку?

Папа открывает рот, чтобы ответить, но мама

предостерегающе смотрит на него, сжав зубы.

— Твой папа меня не крал, Оливер.

— Это тогда ты порвал рубашку, пап?

Когда я говорю папе, что он зануда, он вспоминает, что

как-то раз порвал на себе рубашку. Но никогда не

добавляет, при каких обстоятельствах.

— Грэм старый-старый мой приятель, и теперь у него

очень милая подруга…

— О которой он говорит при каждом подходящем и

неподходящем случае…

— Которую он очень любит. Ллойд, пожалуйста, не будь

ребенком.

Все в одном предложении. Гениально.

— Так зачем он возвращается в Суонси? — спрашиваю я.

— Очень уместный вопрос, Оливер, — замечает отец,

поворачиваясь и глядя на маму, как ведущий новостей на

человека, ведущего репортаж с места преступления.

Мама удерживает на кончике вилки идеальную для

проглатывания порцию еды: кусочек бараньей вырезки,

балансирующую поверх него горку кускуса и две

изюминки. Вилка вздрагивает; несколько желтых

крупинок падает вниз.

— Ты просто идиот, — говорит она папе и глотает,

активно жуя. Мама ругается, как бьет ежевичным кустом

по лицу.

Я все еще сижу с выражением «Эй, я задал вопрос!».

Папа поворачивается ко мне.

— Наверное, он переезжает в Суонси, потому что ему

нравится местная кухня, Оливер.

— Так, значит, он зайдет к нам на чай? — спрашиваю я.

Мама жует быстрее.

— Ммм, только если Джилл сделает фасолевое рагу.

Грэм любит музыкальные овощи.

Папа один смеется над своей шуткой. Мама сглатывает,

встает из-за стола, сваливает остатки еды в мусорку для

пищевых отходов и с грохотом ставит тарелку в

посудомоечную машину.

Мы с папой продолжаем есть. О Грэме больше никто не

говорит. Я все жду, когда папа подмигнет или подаст

какой-нибудь другой знак, но этого не происходит.