Субмарина

На прошлой неделе я обнаружил папины трициклические

антидепрессанты в мусорном ведре в ванной. Невозмутимо

открутив одним движением крышку с защитой от детей, я

увидел, что бутылочка полна белых таблеток, похожих

на кусочки мела.

На сайте, который у папы на компьютере в закладках,

написано, что «эмоциональный упадок при отказе, от

„прозака" в глазах пациента гораздо хуже, чем

депрессия, собственно ставшая причиной приема

антидепрессанта». Думаю, они имели в виду «в

восприятии пациента», так как глаза тут, собственно, ни

при чем.

Первый признак: папа, обычно с безупречным постоянством

спускающийся к завтраку по понедельникам, отсутствует

на кухне. Когда я пришел из школы в понедельник, он

стоял у окна спальни в своем кроваво-красном халате,

наблюдая за заходящим в док паромом из Корка. Свет в

комнате был включен на полную.

- А вот и Корки, - сказал я голосом ведущего телешоу,

входя в комнату.

- Вот и Корки, - подтвердил отец.

В его руке была чашка с водой и плавающим в ней

бугристым куском лимона. Он был в тапочках и носках.

- Тебе плохо? - спросил я.

Он повернулся ко мне. Мешки у него под глазами казались

мягкими и гладкими. Он был без очков.

- Я не очень хорошо себя чувствую, - ответил папа. -

Полежу-ка в кровати.

Его зрачки были крошечными.

Я огляделся. Кровать застелена. Он даже разложил

подушки в форме бриллианта в изголовье.

Я не видел его пару дней, кроме того времени, когда он

спускался, чтобы налить себе горячей воды и иногда

заменить кусок лимона. Он взял кружку со словом

«Персона» и незамысловатым символом: колесо из

цветных точек, переходящих из красного в зеленый, в

желтый и опять в красный.

В понедельник вечером папа остался наверху в кровати;

ужинали вдвоем с мамой. Хотя меня часто бесит на первый

взгляд бессмысленный треп родителей за чаем, надо

признать, что, по крайней мере, им удается развлекать

друг друга. А я провел большую часть ужина слушая, как

скрипит моя челюсть. Даже целая тарелка макарон в

форме букв не подсказала ни одной темы для разговора.

В повисшей тишине я решил составить и заучить список

тем для разговора, который пригодился бы нам в течение

оставшейся недели. При этом я старался сбалансированно

учесть наши общие интересы:

Подходящие темы

Грибы

Гомеопатические средства излечения Джорданы от экземы

Что случилось с твоим хорошим другом Риком?

Мамин вес

Акулы

Что означает слово «Персона» на папиной кружке?

Мой обмен Веществ

Родители Джорданы

Старичные озера

Гора Плезант

Неподходящие темы

Что Чипс думает о женщинах

Самоубийство как лекарство от депрессии

Помнишь, когда Кейрон приходил в гости?

Папины сексуальные способности

Что Чипс думает об иммиграции

Слишком эластичная крайняя плоть - это нормально?

Рассвет или закат?

Ритмический метод контрацепции

Что Чипс думает о маминых ногах

Сексуальная привлекательность моего папы

Правда ли, что женщины любят подонков?

Могу уверенно сказать: лучшей темой оказалось

обсуждение папиной кружки. Мама говорила щебечущим

тоном, которым ока обычно отвечает на телефонный

звонки.

- «Персона» - это новейший способ контрацепции,

состоящий в гармонии с твоим телом. - Пока она

говорила, ее голова покачивалась из стороны в сторону.

- Ах так, - сказал я.

Она повернулась и взглянула на меня.

- Надо пописать на трубочку и узнаешь, можно

забеременеть или нет.

- Вы с папой этим методом пользуетесь?

- Иногда. - Я заинтересованно смотрел на нее, надеясь

выудить больше информации. - В Италии они очень

популярны, - сказала она.

Это был самый долгий наш разговор.

Вечер пятницы.

Сегодня утром папа спустился к завтраку без

предупреждения. Он подрумянил себе ломтик хлеба с

отрубями, пожарил лавербред [17] и поверх всего этого

водрузил яйцо-пашот.

Я ел смесь из хлопьев с изюмом и золотистых кукурузно-

пшеничных подушечек и слушал, как он жует. Его щеки и

ямочка над губой растягивались, когда он пытался

достать языком застрявшие в зубах кусочки.

Он не произнес ни слова. Ничего не сказал о том, почему

внезапно перестал спускаться к ужину. И с чего это вдруг

полюбил водоросли. Никаких извинений за то, что

буквально за одну ночь превратился из суперпапы,

весельчака и затейника в отшельника, помешанного на

горячей воде с лимоном. Мог бы хотя бы записку написать,

отпечатавшуюся на скатерти:

Дж. и О.!

Отныне у меня вместо сердца холодный твердый камень.

Ллойд

Папа вернулся в спальню. Чтобы разобраться в его

поведении, я решил провести некоторые исследования.

В энциклопедии говорится: «К счастью, в психиатрии

довольно высок процент случаев излечения от

депрессивных расстройств. Для избавления от них

используются две основные группы препаратов:

трициклические антидепрессанты и ингибиторы монамина

оксидазы (МАО). При приеме последних требуется

соблюдение особой диеты, так как МАО взаимодействуют

с тридмином, содержащимся в пиве, вине, сырах и куриной

печени, а также других продуктах, что приводит к

повышению кровяного давления».

Так вот откуда взялись водоросли.

«Мощным скачком в развитии лекарственной терапии

было появление „прозака", блокирующего обратный

захват серотонина в мозгу».

«Электрошоковая терапия считается наиболее

эффективным способом лечения депрессии, не

поддающейся лекарственной терапии».

Я также узнаю, что «в 42 % случаев плацебо оказывается

столь же эффективным, как и антидепрессанты».

Помню, в прошлом году на ярмарке был игровой автомат

под названием «Электрошок»: надо было сесть и взяться

за проводки, и тебя якобы било током. Думаю, можно

было бы использовать для создания эффекта плацебо при

электрошоковой терапии.

По опыту я знаю, что на ярмарке всегда очень сложно

ощущать себя несчастным. Даже в прошлом году, когда

нас с Чипсом ограбили за фургоном с острой жареной

свининой, это не испортило нам настроение. Тот парень

тогда сказал: «Анудвттеденгипацаны», - и помахал

тупым ножом с рукояткой из оленьего рога. Ему повезло:

мы только что наменяли двухпенсовиков в автоматах у

гавани. Вывалили ему полные пригоршни. Передние

карманы его армейского пальто от медяков стали похожи

на отвисшие титьки. Он медленно ушел прочь, издавая

звуки как при затачивании ножей.

Ярмарка на берегу, на гравийной площадке в парке

развлечений. Из окна моей комнаты видно чертово колесо.

Я бегу вниз, прыгая через пять ступенек и перемахивая

через перила и ограду.

На улице почти стемнело. Мама на кухне; освещенная

холодильником, распаковывает пакет из «Сэйнсбери»,

бесформенной кучей осевший на столе.

Я решаю не мудрить.

- Мам, мы можем пойти на ярмарку как одна семья?

Она укладывает на верхнюю полку упаковку абрикосовых

йогуртов.

- Будет весело! - добавляю я.

- Что-то не хочется, Ол, - говорит она и перекладывает

яйца с фермы в специальные углубления в двери. -

Может, сходишь с друзьями? Я дам тебе пару фунтов.

Я стою за ее спиной. Она кладет натуральный греческий

йогурт - папин любимый - рядом с пластиковым

контейнером для сыра. Я делаю лицо как у сиротки из

приюта, подкрадываюсь к ней из-за плеча в ангельском

свете холодильника и хнычу:

- Когда в последний раз мы ходили куда-нибудь всей

семьей?

Она меня игнорирует. Ее рот открывается и закрывается.

Она выдыхает через нос.

- Ну... - она ставит пакет с яблочным соком в дверцу.

- Мы больше не проводим время вместе, - добавляю я.

Ее глаза подрагивают - реакция на мою эмоциональную

шоковую терапию.

- Не думаю, что твой папа сейчас в настроении идти на

ярмарку, - говорит она. Мама закрывает холодильник; я

отхожу в сторонку. Она оборачивается и обращается ко мне

прямо: - Если хочешь, мы могли бы сходить вдвоем.

Пахнет сыром из пластикового контейнера. Я отвечаю:

- Нет, не думаю.

Не хотел, чтобы это так прозвучало. Она смотрит на меня,

поджав губы.

Звонит телефон.

- Я подойду, - говорит она и не двигается с места. Мы

слушаем, как он трезвонит. Я замечаю крошечную

капельку пота у нее над верхней губой.

- Я подойду, - повторяет она и на этот раз идет. Я

прислушиваюсь. Это ее подруга Марта, у которой зеленые

хрустальные сережки.

В моем доме два телефона: один внизу, в комнате с

пианино, и один наверху. По второму, который стоит в

папином кабинете, можно слушать разговор через

маленький встроенный громкоговоритель, нажав на

кнопочку. Ты все слышишь, но те, кто говорят, не слышат

тебя. Не могу придумать другой причины для этой

кнопочки, чем помогать семьям, которые не умеют

общаться.

Поднявшись в кабинет, я выдвигаю из-под папиного стола

крутящееся кресло, сажусь, тянусь к телефону, который

стоит рядом с компьютером, и нажимаю кнопочку.

- ...встречаюсь с классным парнем из Нигерии, его зовут

Куфри, - щебечет Марта.

- Ну ты даешь, Марта, - смеясь, отвечает мама. - Есть

ли хоть один континент, с мужиками с которого ты не

переспала?

Пауза.

- Брось, - говорит мама, - если так долго вспоминать,

скажи просто: «Да».

Пауза.

- Да пошла ты, - фыркает Марта, лишь на три четверти

по-дружески.

- Извини.

Пауза.

- У тебя все в порядке?

- Извини, - повторяет мама.

- Не в порядке, значит.

- Черт.

- Да ничего. В чем дело?

- Да обычное дерьмо.

- Что за дерьмо? Мама понижает голос:

- Да Оливер опять ведет себя... как Оливер.

Я кручусь на кресле и смотрю в потолок. Оливер опять

ведет себя как Оливер, который ведет себя Оливер. Я

вдруг осознаю грань между самим собой и тем, каким меня

видят окружающие. Кто бы выиграл, если бы мы затеяли

бороться на кулаках? Кто из нас симпатичнее? У кого

выше IQ?

- И это все? - спрашивает Марта.

- Да, в остальном порядок, - отвечает мама.

- Ллойд все еще принимает?..

- Разве я тебе говорила?

- Конечно.

- Хм.

- Ты вроде говорила, что Ллойду получше.

- Да, но он считает, что это из-за таблеток, когда

чувствует себя хорошо.

- О!

- Он говорит: «Я хочу быть или счастливым, или

несчастным, что-нибудь одно».

Или моя мама, или Марта нечаянно нажимают какую-то

кнопочку, думаю, «звездочку», и в трубке раздается

короткий «бип», как в телешоу, когда кто-то дает

неправильный ответ.

- Ой. Алло? - говорит Марта.

- Я здесь, - успокаивает ее мама.

- Ну так...

- Ну давай, - меняет тему разговора мама, - расскажи-

ка про Куффи.

- Куфри, - поправляет Марта.

- Грязные подробности, - мама пытается сделать

заинтересованный голос.

Пауза.

- Пока не забыла, - замечает Марта, - я вчера

прочитала статью в газете, и там говорилось, что

действие антидепрессантов больше, чем других лекарств,

зависит от веры пациента в их эффективность.

- Хмм.

- Ты разговаривала с тем гомеопатом с родительского

собрания?

- С кем?

- Не могла же ты его не увидеть! Дэйфидд. Серебряный

лис . Он интересовался школьными обедами для детей с

лактозонепереносимостью.

- Ах этот Дэйфидд.

- Дорогая, у тебя расстроенный голос.

- Потому что я расстроена, - объясняет мама.

Пауза.

- От Грэма больше ничего не слышно?

Понятия не имею, кто такой Грэм.

- Он приедет в следующем месяце. Подыскивает дом в

Гоуэре.

- Ничего себе!

- Мы скоро обедаем во «Вриндаване».

- А, - говорит Марта, - он все еще не переболел этой

чушью?

«Вриндаван» - это кришнаитское кафе.

- Угу, - отвечает мама.

Я записываю на листке бумаги: «Кто такой Грэм? (Хиппи

нельзя верить)», - и кладу его в карман джинсов,

предназначенный для презервативов.

- А что Ллойд думает? - интересуется Марта.

- Говорит, надо пойти и встретиться с ним.

- Ну и хорошо.

- Угу.

Дверь кабинета со скрипом открывается. Я оборачиваюсь.

В дверях стоит отец. Его очки в кармане рубашки. Мамин

голос звучит из громкоговорителя:

- Грэм пока живет в хижине в Брекон-Биконс.

Папа прищуривается, точно не понимает, я это говорю или

не я. Я стремительно тянусь к кнопке громкоговорителя,

но по ошибке нажимаю повторный набор. Раздается

очередь быстрых мелодичных сигналов. Продолжаю

барабанить по клавиатуре, пока громкоговоритель

наконец не выключается. У папы при этом

заинтересованное, расслабленное лицо, какое бывает,

когда он слушает классическую музыку.

- Привет, пап, - говорю я.

Кажется, он не злится.

- Привет, Олли, - говорит отец.

Я встаю. Его глаза как будто ничего не видят. Я должен

что-нибудь сказать.

- Пап, ты знал, что ярмарка в городе? Там чертово

колесо, карусель и еще куча смешных и прикольных

аттракционов. Может, сходим?

- Да, кажется, неплохо, - он кивает. - Пойдем сейчас?

- Да, - отвечаю я.

- Ладно, только ботинки надену.

Я опускаю глаза. Папа стоит босиком. На его больших

пальцах пучки волос.

Бегу в свою комнату. Во имя науки и семьи принимаю

четыре его таблетки и запиваю остатками черно-

смородинового сока, налитого еще вчера. Спускаюсь вниз.

Мама все еще говорит по телефону. Отец пишет записку и

кладет ее на телефонный столик в прихожей.

Дж.!

Повел Олли на ярмарку.:)

Целую, Ллойд

Темнеет. Мы паркуемся на гравийной дорожке. Слышу

визги и истеричный смех с аттракциона «Терминатор».

Музыка - веселый хардкор.

Эбби Кинг очень любит веселый хардкор. По ее словам,

хардкор - это музыка между 160 и 180 ударами в минуту.

Когда я слышу такую музыку, раздающуюся из ее

наушников на автобусной остановке, это похоже на

стрекот от вторжения саранчи. У Эбби коллекция из

десяти альбомов - всего восемнадцать часов - под

названием «Дримскейп 21». У нее также есть черная

дутая куртка - такую все мечтают иметь, - где на спине

выпуклыми буквами написано «Дримскейп». Иногда по

понедельникам, когда под ее глазами коричневые синяки,

она ходит в этой куртке на всех уроках и отказывается

снимать.

Папа идет, к киоскам, и его лицо от огней аттракционов

попеременно становится то зеленым, то красным.

Ярмарка совсем рядом с Мамблз-роуд. Мимо проносятся

машины, что усиливает чувство радостного волнения.

Сначала заходим посмотреть на гонки электрических

машинок. Музыка надрывается в крошечных динамиках:

удары большого барабана на фоне помех. - Эта музыка называется веселый хардкор, подбадриваю

я папу.

Он наблюдает за длинными снопами искр, отлетающими

от потолка из металлической сетки. Две машинки

сталкиваются лбами. Ребята на сиденьях подпрыгивают и

смеются, откидывая головы.

- Хочешь попробовать? - спрашивает папа, склоняюсь к

моему уху.

- Нет, я хочу на «Орбиту».

Я показываю на самый дальний край площадки.

«Орбита» двигается медленно: людей еще только

усаживают в кабинки.

- Ну иди, - говорит он и двигается с места.

- А ты со мной не хочешь, пап?

- Ммм... давай сначала отправим тебя и проверим,

безопасно ли это.

Я доволен. Папа уже почти шутит.

Подходим к кассе. За прилавком сидит мужичок с серым

лицом, а перед ним - кучки монет по десять. Папа

протягивает мне пригоршню мелочи. Я выуживаю фунт и

кидаю в мышиную норку в пластиковом окошке. Кассир

молча кладет мой фунт в стопочку. Я поднимаю голову и

вижу разноцветные лампочки на осях колеса; они

образуют мигающие спирали, паутинки и лопасти, как

подсветка игровых автоматов.

Ступаю по стальному сетчатому пандусу. Мужчина с

короткой прямой челкой и неровной щетиной

останавливает качающуюся пустую красную кабинку.

- Ты кататься? - спрашивает он.

- Да, - отвечаю я.

Он делает жест, разрешая садиться, и опускает защитную

планку мне через голову. Она не выглядит слишком

безопасной и расположена на том же расстоянии от моего

лба, как велосипедный руль. Я мысленно рисую

пунктирную линию, очерчивающую дугообразную

траекторию моей головы, которая ударяется о

металлическую планку зубами. Маленькая табличка на

потолке кабинки гласит: «Строительная компания

„Триформ"».

Колесо прокручивается чуть вперед; осталась одна пустая

кабинка.

По пандусу идут две девчонки, потягивая вишневую колу

из одинаковых банок. Им лет по шестнадцать.

Поворачиваюсь на сиденье, чтобы рассмотреть их получше.

У одной сережки в виде птички, эмблемы «Найк», и

белая куртка с меховым воротником. Другая в белых

спортивных штанах, очерчивающих контуры ее

промежности.

- С напитками нельзя, - говорит дежурный, показывая

на банки у них в руках.

Они холодно смотрят на него, чуть приоткрыв рот, их

взгляды становятся колючими. Служащий молчит.

- Обещаю, обещаю не пролить ни капли. - Девчонка

говорит нараспев, чуть склонив голову набок.

- Извини, милая, - отвечает он.

- Ох, - вздыхает вторая. - Но мы правда очень-очень

осторожно.

- Извините, девочки, с напитками нельзя.

- Ну и к черту, - говорит девчонка с сережками и

выпивает всю банку. Я вижу, как двигается ее глотка. Она

допивает. В глазах у нее мутится. Потом она рыгает, с

широко раскрытым ртом, но звук исходит из груди;

капельки разлетаются с языка, блеснув. Она бросает

пустую банку в мусорку на крошечном газончике под

колесом. Банка с грохотом попадает в цель. Девчонка

рыгает еще раз - маленькое эхо первой отрыжки - и

улыбается служащему. Подружка смеется и тоже бросает

банку. Банка летит мимо, отскакивает и разбрызгивает

колу, окрашивая гравий в темный цвет.

- Ой, - говорит она.

Я оборачиваюсь и смотрю, как они забираются в вагончик

позади меня и прижимаются друг к другу, когда дежурный

опускает металлическую планку.

С земли папа наблюдает за тем, как я медленно набираю

высоту. Машу ему рукой. Он машет в ответ.

Я поднимаюсь вверх над рекой, и передо мной

открывается вид на всю ярмарочную площадь. Генераторы

похожи на толстых жаб, дымящихся в темных углах за

аттракционами. В кабинке позади моей - точнее, ниже

моей - девчонки делают вид, что им страшно, хотя

карусель еще толком и не разогналась. Одна даже кричит:

«Ааааа, черт, не так быстро!» Достигнув вершины я вижу

слово «ДЭВИС», выложенное стробоскопическими

лампочками на крыше аттракциона с гоночными

машинками. Машу папе. Он машет мне.

Из будки, как из полицейской рации, доносится голос

дежурного:

- Готовы?

Радиотранслятор искажает его голос. Служащий говорит

на кокни[18] .

- Да! - отвечаю я.

- Не слышу, - говорит он. Он стоит за тонким

пластиковым окошком. - Го-то-вы?

- Даааа! - кричу я.

Он жмет на кнопку. Колесо разгоняется, люди начинают

визжать. Оказавшись внизу, машу папе. Тот шутливо

кусает ногти, точно умирает от страха.

Колесо набирает скорость. Моя кабинка начинает

раскачиваться как колыбелька. По радио передают «Ритм

- это танцор». Девчонки орут. Я вижу, что папа уже

отвлекся на аттракцион, где удочкой достают

пластиковые колечки.

Колесо разгоняется. Моя кабинка вращается вокруг своей

оси. Думаю о таблетках, которые я принял - они

прыгают в животе как мячики в лотерейном автомате.

Представляю, что у меня в мозгу накапливается

серотонин, и по очереди мысленно рисую пять

лотерейных автоматов: «Артур», «Гиневра»,

«Ланселот», «Мерлин» и «Галахад» [19] . У меня на

губах появляется улыбка умалишенного.

- Круто! - ору я.

Центробежная сила прижимает меня к сиденью. Взлетев

наверх, вижу, что прожекторы на поле для регби и

крикета в школе Святой Елены включили, и эти квадраты

белого света, висящие в воздухе, похожи на порталы в

другое измерение. Огни гипнотизируют меня. Квадратики

продолжают светиться в моих глазах и когда я ныряю

вниз. Я скольжу на прохладном металлическом сиденье и

ударяюсь грудью о планку. Закрываю глаза, и передо

мной растекаются пятна в форме зефира. Желудок

выкидывает фортель. Я вслушиваюсь в это опьяняющее

ощущение; мои синапсы счастливы. Открываю глаза.

- Йохууу! - кричу я, ветром проносясь мимо служащего с

клочковатой бородкой. Он смотрит в никуда со скучающим

видом и держит в кулаке полотняный мешочек с

медяками.

Когда я снова начинаю подниматься, чувство блаженства

становится невыносимым. Взмывая, вижу прожекторы

боковым зрением; они как звездочки перед обмороком. Мне

кажется, что у меня растет голова. А она и так

немаленькая. Чувствую, как она раздувается, словно кто-

то тащит меня за все волосы сразу. Из соседних кабинок

доносятся искренне довольные крики девчонок,

мальчишек и взрослых.

Когда я взлетаю, а потом ныряю, шее становится тяжело

удерживать голову. Наверное, так чувствую себя

алкоголики. Опускаю голову на металлическую планку.

Кричат все. Я думаю, что они, как и я, воображают, будто

винты, на которых держатся их сиденья, постепенно

раскручиваются. Они представляют, как их красную

кабинку отбрасывает, словно крикетный мяч, и, мелькнув

в свете прожекторов, она проносится над ярмаркой, а

сидящие в ней люди машут ногами. И когда им кажется,

будто они уже падают (на вагончик с жареными

поросятами), оказывается, что худшее уже позади и

очередной круг пережит. Несколько секунд - по пути

наверх, в нижней трети колеса - люди чувствуют себя в

безопасности. Именно тогда они начинают одновременно

смеяться и визжать.

Я проношусь мимо шестичасовой отметки и снова взлетаю;

я так рад, что меня не расстраивают мысли о смерти. В

животе проходят гимнастические номера: кувырок вперед,

колесо, сальто. Я близок к экстазу.

Перед самой вершиной кабинка ненадолго

переворачивается, и я падаю вниз. Рот открывается, язык

пребывает в невесомости. Мой IQ в состоянии свободного

падения. До тех пор, пока я снова не взмываю вверх.

Пролапс. Это слово означает выпадение, обычно органов.

Чипс как-то показал мне снимок из Интернета: пролапс

прямой кишки, то есть протрузия слизистой оболочки

через анус. Это выглядело как обезьяний мозг. Один из

способов определить, что у меня плохое настроение, -

это если мне становится противно смотреть на

интернетовские фото вензаболеваний, сломанных ног

футболистов, детей, обожженных напалмом.

Я достигаю зенита и тону. Девчонки в соседней кабинке

по-прежнему смеются. Одна визжит:

- Заткнись ты, я в туалет хочу!

Мой слух рассеивается. Во рту вкус крови. Я слабо

хватаюсь за держатель. Перестаю различать подъемы и

спуски. Кричу, но только по инерции. Крики из других

кабинок становятся редкими и менее убедительными.

Пытаюсь сосредоточиться на чем-нибудь неподвижном: в

будке управления аттракционом сразу два человека, они

разговаривают. Слышу, как тошнит мужчину с низким

голосом. Я концентрируюсь на своем теле. Мои виски

опухли. Я чувствую форму мозга внутри черепа, я мог бы

нарисовать его контур. - О боже! - опять кричит одна из девчонок. После

нескольких витков они единственные, кому еще весело.

Слышится их истеричный смех.

С потолка моей кабинки на свободное место рядом, на

мою ладонь и предплечье капает жидкость. Различаю два

запаха: бензина и аммиака. Поднимаю голову и смотрю

сквозь металлическую сетку на кабинку вверху. В ней два

бесцветных овала, прижавшихся друг к другу. Жидкость

просачивается сквозь пол их кабинки Часть разносит

ветром, часть падает на потолок моей кабинки. Тут я

понимаю, что это не просто овалы, а голая задница. Моя

кабинка вырывается вперед, жидкость стекает по сиденью

и попадает в следующую, кабину.

- Господи! - говорит одна из девчонок.

Парурезис - боязнь мочеиспускания в общественных

местах.

«Орбита» становится похожей на водяную мельницу из

ботанического сада. Я кладу лоб на металлический

поручень и жду, пока колесо остановится.

Концентрируясь, я визуализирую свои внутренние органы.

Легкие похожи на свернутые пакетики с овсяными

хлопьями. Сердце - мокрый теннисный мяч. Желудок -

украденная сумочка. Позвоночник - пирамидка из

деревянных кирпичей.

В конце концов аттракцион выключают, в том числе свет,

музыку и освещение на площадке. Мы медленно

останавливаемся; двое по-прежнему пронзительно

кричат. Аттракцион снова включают: огни мигают и

гаснут. Нас постепенно спускают на землю, по одной

кабинке.

Когда я выхожу, мужчина с короткой прямой челкой

кладет мне в ладонь однофунтовую монету. Кажется, что

стоишь на водяном матрасе. Так, значит, вот оно,

счастье. Понятия не имею, каково будет снова стать

нормальным.

Сидя на гравии, смотрю, как выходят две девчонки, у

одной на штанах мокрые следы.

- Прицел сбит, - говорит папа самому себе.

Присогнув колени, он смотрит через прицел маленькой

винтовки. Рядом вывеска: «Беспроигрышный тир». Он

делает шаг назад, чтобы оценить расстояние, и замечает,

что я стою у него за спиной.

- Ты уже здесь! Понравилось?

- Было здорово, - отвечаю я.

Он возвращается к ружью и смотрит в дуло правым глазом.

- Одного мужика вырвало, но ни на кого не попало, -

сообщаю я.

- Повезло, - прищурившись, бормочет папа.

Он, наверное, думает, что «Орбита» всегда крутится

пять минут. Что это даже выгодно - пять минут всего за

фунт.

Папа стреляет и попадает чаще в красную зону бумажной

мишени и только иногда - в толстую черную линию,

отделяющую красную выигрышную зону от белой, где не

получаешь ничего (точнее, только значок).

- Ура! - радуется папа.

Хозяин аттракциона, до сих пор неприметно сидевший на

табуреточке, встает, чтобы осмотреть мишень.

- Все-таки попал, - сообщает папа, поворачиваясь ко

мне.

На хозяине пуховик на молнии, довольно уютный на вид.

- Извините, вы все-таки не целиком в красную зону

попали. Должно быть точно в красное. Не повезло.

Папа наклоняется, чтобы поближе рассмотреть мишень, и

чуть приоткрывает рот.

- Ладно, - соглашается он, - ничего страшного.

Мужчина берет ведро, на котором золотой краской

написано «Беспроигрышный тир», и, встряхнув его

содержимое, протягивает папе. В ведре полно значков в

виде красно-белых мишеней. Думаю, их придумали для

того, чтобы владельцы других аттракционов сразу видели

неудачников. Папа улыбается хозяину и поворачивается ко

мне.

- Хочешь значок? - предлагает он.

- Нет, благодарю, - отвечаю я.

Папа выглядит расстроенным.

- Спасибо, не надо, - обращается он хозяину тира.

Я пытаюсь представить, что бы он сказал, если бы я

оказался на его месте.

- Беспроигрышный тир, но только для хозяина тира, -

отпускаю шутку я.

Папа смеется. Это непохоже на его обычный смех, но все

же. Он наклоняется: на гравийной дорожке лежит

плюшевый кит.

- Выиграл в аттракцион с рыбалкой, - говорит он и

протягивает игрушку мне. - Извини, были только киты и

крабы.

* * *

Зал с игровыми автоматами - временная постройка с

низким потолком - чем-то похож на разборную классную

комнату. Стены и потолок выкрашены в черный цвет.

Таща папу за собой, с безразличием прохожу мимо

«Риджрейсера», «Уличного бойца 2 турбо»,

«Смертельного поединка» и «Пакмана» и направляюсь

прямиком к «Электрошоку», точной копии

электрического стула. Для него выделили целую стену.

Он похож на огромный дубовый трон. Над спинкой

настоящий вольтметр, отражающий продвижение к

конечной цели -13,2 вольт.

- Вот, пап. Хочу, чтобы ты попробовал, за мой счет, -

предлагаю я. - Только надо продержаться до конца, а

то, считай, деньги выбросили.

Повсюду висят предупреждающие знаки: «Высокое

напряжение», «Осторожно: провода под напряжением».

Есть даже знак на валлийском с картинкой человечка,

которого бьет током: «Опасно/Перигл».

- И сколько ты готов заплатить, чтобы меня поджарили?

- Сколько нужно, - отвечаю я.

Вспоминаю, как папа дал мне тридцать фунтов, чтобы я

сходил к терапевту.

Он садится на стул и выпрямляет спину. Я помогаю ему

застегнуть кожаные ремешки на руках и ногах. Проверяю,

находятся ли пальцы в контакте с электродами на

подлокотниках, и бросаю теплую однофунтовую монетку

в специальное отверстие.

- Я этого не делал! - кричит отец.

- Покайся! Покайся! - восклицаю я.

- Меня жена заставила! - продолжает он.

- Последнее слово?

Он открывает рот, еще не успев ничего придумать.

- Надо так надо! - Папа всегда так говорит, когда мы

долго едем на машине и мне нужно в туалет.

- Нет последних слов получше? - спрашиваю я.

- Вперед, в неизвестность! - решается он.

Несколько ребят из зала отрываются от автоматов.

Двое мальчишек высовываются из низких гоночных машин

«Формулы-1».

На папе зеленая рубашка с короткими рукавами и шорты

цвета хаки.

- Приговариваю вас к смерти на электрическом стуле, -

провозглашаю я и жму на кнопку «Высокое напряжение».

Раздается звук захлопывающейся тяжелой металлической

двери. Затем мы слышим биение сердца приговоренного и

жужжание разогреваемого электрогенератора.

Включается вольтметр.

Папа широко раскрывает глаза и притворяется, что ему

очень страшно. Если бы он знал.

Казнь начинается. Стул неистово трясется. Я вижу, что

папа не ожидал, что все окажется настолько серьезно.

Подошвы его сандалий бьются о ступни. Слышится резкий

стрекот статического электричества.

Ко мне подходят и встают рядом два парня в кепочках,

наблюдая за происходящим. Папа не сдается.

- Держись, пап, подбадриваю я.

Его лучшие очки соскальзывают с носа, ненадолго

приземляются на колено и падают на пол.

Один из парней хохочет и тычет пальцем в сторону отца.

- Ты можешь это сделать! - кричу я, наклоняюсь и

поднимаю очки. Смотрю на папу: он дико вращает

глазами.

Стрелка вольтметра преодолевает половинную отметку.

Женщина, разменивающая деньги, наблюдает за нами

снаружи. Она курит. Ей скучно.

От папиной головы поднимается дымок. Его лицо

покраснело, но, к моему удивлению, он сияет, улыбаясь

так, что зубы клацают. Он прерывисто смеется,

подскакивая на сиденье. Я вижу контур костяшек на его

руках; кожа на них побелела.

Кто-то из ребят кричит:

- Бах!

Из папиной макушки вырывается столб дыма. Звук такой,

словно что-то поджаривается и шипит на сковородке.

По мере того как электрический звук затихает, остается

лишь монотонный писк монитора, показывающего, что

папино сердце якобы остановилось.

- Ура! - кричу я.

Мальчишки с одобрением кивают и уходят. Дым стелется

по низкому потолку и выливается в окно - водопад

наоборот. Как чайник, закипающий под навесным

кухонным шкафом. Стул постепенно перестает трястись.

Глаза у папы закатились. Он ослабил руки, вцепившиеся

в кресло. Голова упала на плечо. Язык вываливалился.

Конечности безвольно повисли.

Я подхожу к трону и беру его руку, точно собираюсь

сделать ему предложение.

- Ты не умер, - говорю я.

Взгляд снова концентрируется. Папа издает долгий

гортанный стон. Руки медленно приподнимаются,

повисшие запястья трясутся. Эксперимент удался. Уже

несколько месяцев, может и дольше, папа не

притворялся ожившим трупом. Его зомби-рука хватает

меня за горло. А потом обнимает.

- Ты не умер, - повторяю я.