Субмарина

Жиртрестка не являлась в школу с тех пор, как мы

кремировали ее дневник. То есть почти две недели.

Сидит, наверное, дома и представляет, как весь класс

читает вслух о том, что она еще девственница и ни разу

не пробовала наркотики.

Я хранил свое руководство в запечатанном коричневом

конверте формата А4 на случай, если она появится;

конверт уже пообтрепался по краям. Если бы Зоуи знала,

как близка она к тому, чтобы ее жизнь переменилась

навеки!

Есть только один человек, который может знать, что

случилось с толстухой, - Джин, тетка из столовой, у

которой обвислая кожа на руках и скальп просвечивает

под волосами, если взглянуть на нее при правильном

освещении.

Я встаю в семь и через десять минут уже выхожу из дому,

хлопнув входной дверью и сказав родителям, что

растущий организм не может существовать на одних лишь

хлопьях с изюмом. В половине восьмого я уже в школе.

Завтрак в восемь.

Я натыкаюсь на Джин в дальнем углу столовой;

втиснувшись меж двумя гигантскими стальными баками,

она задумчиво смотрит на футбольное поле. В одной руке

у нее сигарета, другая глубоко засунута в карман

выцветшего бирюзового форменного платья. При тусклом

свете у нее как будто копна волос.

- Доброе утро, - говорю я.

- Рановато ты, - отвечает она.

- А я к вам.

Джин делает длинную затяжку. Не думаю, что она знает,

кто я такой.

- Я хочу поговорить с вами о Зоуи, - заявляю я.

Дым сперва выходит у нее из ноздрей.

- А кто это?

- Жиртрестка, - поясняю я. - Кое-кто ее так зовет.

- Ты ее друг? - спрашивает она, подняв голову и выпуская дым.

Может, она хочет меня подловить? Я думаю, переминаясь

с ноги на ногу.

- Скорее, поклонник, - наконец отвечаю я.

Она никак не реагирует.

- Я вот просто думаю, ее уже несколько дней в школе не

было, с ней все в порядке?

- Она перешла в другую школу, в Каррег-Фор, -

спокойно отвечает Джин. - Она ненавидела эту школу.

У школы Каррег-Фор дурная репутация и отличный

драмкружок.

- О!

Гигантские чаны на колесиках охлаждают воздух вокруг

нас. Пахнет сырными чипсами и банановой кожурой.

- Я хотел ей кое-что передать.

- Тогда ступай в Каррег-Фор и ищи ее там.

Интересно, сколько лет этой Джин? Голос у нее совсем

молодой.

- Но меня там побьют, - замечаю я.

Джин равнодушно отряхивается. У нее рыхлая кожа, точно

присыпанная сахарной пудрой.

- Неужели вам наплевать, что будет с Зоуи? -

умоляюще вопрошаю я.

- Любовная записка? - спрашивает она, облокотившись

о чан.

- В это так трудно поверить?

В уголках ее пересохших губ появляется намек на улыбку.

- Ладно, давай, - говорит она, протягивая руку.

- Что давай?

- Давай мне письмо, а я уж найду способ передать ей.

Полоска солнечного света ползет по полю для крикета и

заползает на теннисный корт.

Я достаю из рюкзака замусоленный конверт.

- Какая большая записка, - прищурившись, говорит

Джин.

Я уже знаю ответ, и на секунду мне становится жаль, что

поблизости нет съемочной группы, записывающей на

камеру мои будни.

- У меня щедрая душа, - заявляю я.

Она берет конверт и выпускает дым поверх моей макушки.

Солнце ползет снизу вверх по столбикам ворот на поле

для крикета и окрашивает их в совсем другой цвет.

Семь часов сорок одна минута. Я в школе.

* * *

После обеда на химии смотрю на Джордану, как она

поджаривает карандашный ластик на горелке Бунзена. На

нас халаты для лабораторных работ.

- От испарений можно заболеть раком, - сообщает

проходящая мимо Мэри Пью. На ней защитные очки,

надетые поверх обычных: целых шесть глаз.

- Мне запах нравится, - говорит Джордана, обращаясь ко

мне. Она вращает карандаш в развевающемся желтом

пламени, как волшебную палочку. Мы с Джорданой

понимаем, что уважение сверстников важнее глаз,

поэтому оставила защитные очки на макушке.

Я делаю вдох. Дым едкий и жгучий. Джордана долго

смотрит на меня. В ее зрачках отражается огонь.

- Какую сверхспособность ты выберешь: умение летать

или быть невидимкой? - спрашивает она.

- Быть невидимкой, - отвечаю я.

- Что хуже: быть толстым или некрасивым?

- Зависит от того, насколько некрасивым.

- А толстым или непопулярным?

Раздается треск лопающейся от нагревания пробирки.

- Толстым, - отвечаю я.

Джордана выгибает спину.

- Я такая гибкая, - говорит она и смотрит на меня.

Я принимаюсь разглядывать надпись на столе: «Я ЕМ

МЯСО».

Джордана водит обугленным ластиком у меня под носом.

Я вдыхаю. Маленькую перегородку между носоглоткой и

горлом начинает пощипывать. Она выхватывает мою

тетрадку.

- У меня новые наблюдения, - говорит она.

- Записывай в свою тетрадь, - отвечаю я.

- Думаю, тебе будет интересно.

Открыв тетрадь в клетку на новой странице, она

склоняется над партой и пишет что-то карандашом,

после чего протягивает тетрадь мне. Я читаю ее

сообщение:

Привет, Опра!

Встретимся после уроков у теннисных кортов.

Хочу показать тебе свои таланты.

Д.

Три теннисных корта расположены за спортивными

полями, друг за другом вдоль проволочного забора,

огораживающего школьную территорию. В центре -

провисшие теннисные сетки.

По другую сторону забора - одноэтажный дом

престарелых. Иногда, когда у нас физра, какой-нибудь

старичок подойдет к окну, раздвинет жалюзи и давай

смотреть, как мы играем парами. Нам наказали не махать

им. А я, когда вижу, что они смотрят, нарочно показываю,

какой я молодой и бодрый.

Джордана сидит на высоком судейском стуле. Я огибаю

столбики на поле для регби и выхожу на теннисный корт,

останавливаясь в нескольких метрах от нее, у

распределительной коробки. Она сидит нога на ногу. Я

жду, пока Джордана заговорит.

- У меня два таланта, - заявляет она. И достает из-под

попы ворох бумаги. Я узнаю шрифт и оформление текста в

рамочке. Это мое руководство. - Шантаж... - продолжает

она. В другой руке у нее зажигалка. Сразу видно, она все

продумала перед моим приходом, - и пиромания, -

заключает Джордана.

Я поражен, что она знает это слово.

- Понятно, - говорю я.

- Я буду тебя шантажировать, Ол.

Чувствую себя беспомощным. Она-то сидит на троне.

- Ладно, - отвечаю я.

- Если не сделаешь то, что я тебе прикажу, я всем в

школе покажу твое маленькое сочинение.

Кожа у нее на ногах очень белая. Чувствую себя ее

слугой.

- Хорошо, а что я должен делать? - спрашиваю я.

- Лучше тебе выполнить все, что я скажу...

- Понимаю. Я на все готов.

- Встретимся в Синглтон-парке в субботу. Возьми с собой

фотоаппарат и свой дневник.

- Понял. Но я не веду дневник, придется его купить.

- Значит, купи, - настаивает она.

- Ладно.

- Или я размножу эту писанину и все увидят, как ты

любишь свою драгоценную Зоуи, - говорит она и машет

моим сочинением. - Только представь, что Чипс скажет,

когда это увидит.

Чипс наверняка изобразит, как он занимается сексом с

Зоуи: задержав дыхание, как водолаз, и плывя через горы

жира.

- Это Джин тебе дала?

- Ха-ха! Это уж сам догадайся, - отвечает она.

Если я опоздаю на первые два автобуса до дома,

придется ждать следующего полчаса. Один уже ушел.

- О! Ну ладно, тогда увидимся завтра. А то мой автобус

уедет, - говорю я.

- Если ты сделаешь все, как я скажу, обещаю, что сожгу

эти бумажки, - говорит она. - Все честно.

Через забор вижу, как второй автобус подкатывает к

главному входу.

- Мне пора бежать, а то на автобус опоздаю, -

беспокоюсь я.

Автобус исчезает за домом престарелых.

- Знаешь что? - говорит Джордана.

- Мне надо идти...

- Ты, верно, догадался. Джин приняла меня за подружку

Зоуи. И отдала мне конверт в столовой.

- Извини, но мне пора, - говорю я и поворачиваюсь,

чтобы сделать ноги.

- Подожди. Мы могли бы сжечь улики прямо сейчас, - и

Джордана поднимает зажигалку.

Будь я слугой - или, скорее, дворецким, - я относился

бы к тем, кто почтительно замечает, когда хозяин

собирается сделать глупость: «Думаю, лучше сжечь

бумаги после того, как условия шантажа выполнены,

миледи».

Автобус подкатывает к остановке у подножия холма!

- Да не дергайся ты, и так уже опоздал.

Кажется, она права. Единственный шанс успеть на

автобус теперь - это если на остановке уже были люди,

и у одного из них не оказалось мелочи, и теперь ему

пришлось бежать в газетный киоск и покупать ириску,

чтобы разменять пять фунтов.

- Уехал твой автобус.

Придется ехать на третьем.

- Ну что, сожжем сейчас? - спрашивает она у меня за

спиной. Я оборачиваюсь. - Давай же, - предлагает она.

Я мог бы заметить, что тот, кто считает шантаж своим

талантом, не поступает так. Она смотрит мне в глаза и

медленно спускает одну ногу, потом другую, ступая по

лестнице. У нее довольно изящная походка. Ее

плиссированная юбка развевается на ветру. Я

представляю, что ее нисхождение сопровождается игрой

джазового оркестра.

На предпоследней ступеньке она спотыкается, пугается и

спрыгивает на землю. Ветер задирает юбку до талии. Я

вижу кое-что, чего мне видеть не следовало. И уже не

чувствую себя таким беспомощным.

- Хорошо, поджигай, - говорю я.