Глава 20.
Утро пришло не светом, а звуками. Чайник щёлкнул слишком резко. Пол скрипнул. Где-то за окном глухо хлопнула автомобильная дверь.
Женя проснулась не сразу. Тело ещё хранило тепло, и это казалось подозрительным. Не её тепло — чужое, разрешённое. Она лежала неподвижно, слушая, как Ваня ходит по кухне.
В квартире было по-настоящему тепло. Дом будто выдохнул за ночь и теперь бережно держал это дыхание внутри. Батареи тихо пощёлкивали. На кухне пахло крепким кофе и поджаренным хлебом. Где-то лениво и размеренно капала вода.
Женя вышла из комнаты босиком. Пол не обжигал холодом, и от этого простого факта у неё вдруг защипало в груди, как от слишком резкого, нежданного счастья. Ваня двигался спокойно.
— Садись, — бросил он, не оборачиваясь.
Она послушно села, обхватив кружку ладонями. Тепло, передающееся пальцам, показалось чем-то почти интимным. Он поставил перед ней тарелку.
— Ешь. Ты вчера ни черта не ела.
Она хотела возразить, сказать, что сама разберётся. Но вместо этого просто кивнула. Хлеб хрустнул в тишине слишком громко. Снаружи мир оставался серым и ледяным; казалось, стоит открыть окно — и этот уют испарится без следа.
— Одежду потом переберём, — продолжил Ваня между делом. — Куртку твою я постирал. Машину пока оставь там, смысла нет её забирать.
— Я... — начала она.
— Жень, — он посмотрел на неё поверх кружки. Взгляд был прямым и тяжёлым. — Не спорь. Сейчас не время.
Он сказал это мягко, как говорят уставшим детям. Она замолчала. Он сел напротив, поставив локти на стол.
— Давай договоримся, чтобы без лишних сцен. Ты у меня не из жалости. И не потому, что на улице мороз. — Он сделал паузу, закрепляя слова. — Ты здесь потому, что теперь я за тебя отвечаю.
Он произнёс это обыденно, будто речь шла о счетах за свет.
— Я не люблю хаос, — продолжил он. — А ты сейчас — сплошной хаос.
Она опустила взгляд в тарелку.
— Я могу сама...
— Можешь, — перебил он. — Но не будешь. Пока что.
Ваня протянул руку и аккуратно поправил край её свитера. Движение было слишком уверенным, почти собственническим.
— Ты выходишь на работу — я знаю, во сколько. Возвращаешься — пишешь мне. Никаких ночных шатаний. Никакой травы. Особенно травы.
Она едва заметно вздрогнула.
— Это не запрет, — добавил он тише. — Это забота. Разницу чувствуешь?
Она кивнула, хотя разница была зыбкой. Отец тоже называл свои приказы заботой. Но сейчас Жене отчаянно хотелось, чтобы кто-то другой решил, как ей дышать. Контроль не ощущался клеткой — он был стенами, которые наконец-то не падали. И это пугало сильнее всего: ей нравилось, что её держат.
Ваня встал и взял куртку.
— Собирайся. Я провожу. — И уже у двери добавил, не оборачиваясь: — И да, Жень. Ты теперь моя. Просто запомни это.
Они дошли молча. У входа Ваня коротко обнял её, оставив невесомый поцелуй на макушке.
— Напишешь, как освободишься, — бросил он и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь.
Музыку в наушниках он включил сразу. Громко, чтобы забить собственные мысли, но те всё равно просачивались сквозь биты. Пару ночей ему снова снилась Влада. Лестничный пролёт, ржавые перила, запах сырости. Она шла впереди, оборачивалась, что-то кричала — но звука не было. А потом — резкий свет, чужие руки и то самое тошнотворное осознание: ты опоздал.
Он проснулся тогда с ощущением вырванных лёгких. И понял одну простую вещь: если не держать — исчезают. С Владой он был младше, глупее. Думал, что свобода — это не мешать. Оказалось, свобода — это пустота, которая никогда не зарастает.
Школа маячила впереди серым надгробием. Женя была другой: старше, ранимее, скрытнее.
Но в ней жила та же привычка справляться в одиночку, за которой всегда зияла бездна.
Он сжал кулак в кармане. Нет. С ней так не будет. Если ради этого нужно быть жёстким — он будет. Если нужно решать за неё — он решит. Пусть она сначала его возненавидит, он это переживёт. Главное — не проснуться однажды от сна, который стал реальностью.
Ваня выключил музыку перед входом. Шум голосов обрушился на него, но внутри решение было принято окончательно. Он не спасал мир. Он просто не собирался снова кого-то хоронить.
А Женя, растворяясь в толпе, ещё не знала: для него это больше не романтика и даже не просто забота. Это — клятва, данная мёртвым.