Глава 19.
Коктебель вымерзал быстро. Днём ещё можно было притвориться, что это просто ветер шалит, но по ночам холод втекал в город, как ледяная ртуть. Машина окончательно превратилась в холодильник. Женя просыпалась от собственного дыхания, превращавшегося в густой пар, от того, что пальцы переставали слушаться, и от тупой, выкручивающей боли в ногах.
Третий день подряд она почти не спала. Почти не ела. Не согревалась. Она стала осторожной, как подбитый зверёк: пряталась в тенях и лишь изредка позволяла себе затянуться тем самым косяком, который взяла на базе «просто чтобы лежал». Теперь он грел ей карман, как маленькая кнопка аварийного выхода.
Ледяной ветер дунул со стороны воды, и старый «фольксваген» задрожал так, будто его трясли чьи-то огромные руки. Женя сидела внутри, кутаясь в прожжённый плед, и впервые за долгое время заплакала — тихо, почти беззвучно. Но слёзы быстро замерзали на щеках, превращаясь в колючую корку.
В этот момент в стекло резко постучали. Она вздрогнула. Снаружи стоял Ваня. Капюшон наброшен криво, перчаток нет, взгляд — мутный и резкий одновременно. Он сделал знак: «Выходи».
Она открыла дверь, и в салон ворвался мороз, выбивая остатки воздуха из лёгких.
— Ты чё тут делаешь, блять? — спросил он. Ответ был очевиден, как и её синие губы.
— Спать ложусь... — Женя опустила глаза.
— Да ты что? — Ваня обошёл машину и со злостью ударил ладонью по крыше. — Тут минус восемь, Женя. Ты сдохнешь здесь к утру нахуй.
Он говорил негромко, но в голосе вибрировало опасное напряжение, как в оголённом проводе.
— Всё нормально...
— Хватит! — Ваня наклонился к ней, заглядывая в самое лицо. — Идём.
— Куда?
— Ко мне. Мать уехала. Ты здесь не останешься, это не обсуждается.
Она хотела вякнуть про самостоятельность, про то, что справится сама. Но очередной порыв ветра врезался в кузов с такой силой, что Женя невольно сжалась. Ваня это увидел.
— Собирай рюкзак. Быстро.
Он не оставил ей выбора. Она послушно начала сгребать свои нехитрые пожитки: тетрадь, карандаши, блокнот с эскизами, зубную щётку. Косяк лежал в боковом кармане — её тайное сокровище. Пока она собиралась, он стоял в проёме двери. Не торопил, но и не отходил ни на шаг, будто боялся, что она растворится в этом ледяном тумане.
У Вани дома было тихо. Женя сидела на кухне, обхватив ладонями кружку с обжигающим чаем, и пыталась осознать, что под ней не промёрзшее сиденье, а стул. Что в квартире тепло. Ваня стоял у окна, сверля взглядом ночную улицу и нервно вертя в пальцах незажжённую сигарету.
Тишина была такой плотной, что казалось — её можно резать ножом. Женя осторожно спросила:
— Ты... завтра поедешь к ним? К пацанам?
Он даже не обернулся.
— Нет.
— Не хочешь мириться?
Ваня коротко и зло усмехнулся.
— Мириться? — Он повернулся, и Женя увидела в его глазах холодную, застывшую ярость. — Я не собираюсь ни с кем тереть. Ни договариваться, ни сопли жевать в стиле «давайте жить дружно». Они сами всё проебали.
Он подошёл к её куртке, висевшей на батарее, и без тени сомнения вытащил из кармана косяк. Медленно покрутил его перед её глазами.
— И вот это... Ты же понимаешь, что так нельзя?
Дыхание Жени сбилось. Не от нравоучения — от того, как он это сказал. Словно он уже всё за неё решил. Словно она стала частью его личного пространства, где правила устанавливает только он.
— Просто... иногда... — начала она.
— «Иногда» — забудь. Сейчас — нет.
Он взял её за запястье. Хватка была тяжёлой, властной, почти обжигающей.
— Это теперь не про них, Женя. На них мне похуй. Теперь это про то, что делаем мы.
Через секунду он добавил тише, глядя ей прямо в зрачки:
— Ты со мной. Этого достаточно.
И Женя поняла: для него это не просто приглашение. Это захват территории. Но для неё, избитой холодом и одиночеством, это звучало как единственное спасение.
— Пошли, — Ваня кивнул в сторону комнаты. — Ложись на мою кровать. Я на диване.
Женя укрылась одеялом с головой, чувствуя, как тело начинает мучительно оттаивать. С теплом возвращалась и память. Перед глазами снова всплывала тёмная вода. Берег. Лодка, скрипящая под весом тела, которое они толкали в бездну. Она резко села в кровати, задыхаясь.
Из кухни потянуло знакомым сладковатым дымом. Трава. Ваня курил открыто, по-хозяйски. Женя прислушалась к его кашлю — спокойному, ритмичному. Она подумала: если сейчас выйдет к нему, он, скорее всего, ответит ровно. Может, даже обнимет. И именно это пугало её до дрожи.
Она легла обратно, натянув одеяло до подбородка. В эту ночь она не курила. Не потому, что перехотела, а потому, что ей запретили. И этот запрет, замаскированный под заботу, окутывал её плотнее любого одеяла.
А за стеной Ваня смотрел в окно на вымерзший Коктебель. Он был уверен, что теперь всё под контролем. И что она — тоже.