Глава 18.
Стены базы пропитались всем дерьмом, что произошло за это время: сыростью вранья, кислым запахом страха, выдохшимися обрывками смеха. Они собирались здесь слишком часто, чтобы это оставалось игрой.
Женя сидела у самой двери, как побитая собака, готовая к побегу. Она машинально черкала в блокноте, пытаясь унять тремор в пальцах.
Скандал начался не с крика. Он начался с фразы, которая упала в тишину, как ебаный кирпич в стекло. Киса смотрел на Хэнка так, будто видел перед собой кусок гнилого мяса.
— Скажи честно, — процедил Ваня. — Ты на кого, сука, работаешь? На нас или на своего папочку-ментовского?
Воздух в комнате мгновенно стал колючим.
Хэнк побледнел, став цвета известки.
— Я ни на кого...
— Не пизди! — сорвался Киса. — Он майор. Он уже, блять, носом землю роет. Он знает, что мы что-то мутим, Боря. Он мамку мою заманил, чтобы копать под друга-наркошу!
— Он ни о чём не знает! — выкрикнул Хэнк, срываясь на фальцет. — Он даже...
— Он знает всё, — перебил Ваня, и голос его стал пугающе тихим. — И когда его прижмут за твои художества, он первый нас сдаст, чтобы шкуру твою спасти. Потому что ты, Хэнк, — слабое звено.
Женя дёрнулась, будто этот хлыст ударил её по лицу. Мел поднял голову, взгляд был тяжёлым, как свинец.
— Киса, завали ебало. Тебе окончательно крышу снесло на порошках. Мы вообще не про то базарили.
— А про что мы базарили, Мел? — Киса сделал шаг к нему, хищно скалясь. — Про честь? Про дуэли? Ты же сам, блять, крови хотел! Ты сам его кончил!
— Не такой ценой, сука!
— А какая тебе цена подходит, принц лимонный? Ты скажи — мы подстроимся!
Гена, до этого молча куривший в углу, кашлянул, будто смакуя момент.
— Вы оба — редкостные идиоты.
Все обернулись к нему. Зуев медленно выдохнул дым в потолок.
— Серьёзно. Посмотрите на себя. Малолетки, ебать-копать. Вам по закону ничего не будет, пальчиком погрозят и в школу вернут. А нам — приплыли. Майор уже по подъездам ошивается. Как только правда всплывёт — мы с Женей сядем, а вы выйдете сухими из воды и даже не вспомните, кто вас в этот блудняк втянул.
Гена перевёл взгляд на Женю. Тот был холодным, как лезвие.
— И ты тоже. Сидишь, рисуешь свои картинки. Думаешь, раз молчишь — значит, в домике? Нихуя. Ты в этом дерьме по самые уши. И чалиться будешь наравне со всеми.
Женя замерла. Словно он надавил сапогом на старый, едва затянувшийся шрам. Ваня медленно поднялся с дивана. В его движениях появилось что-то звериное.
— Гендос, ещё слово в её сторону — и я тебя прямо здесь разъебу. Понял меня?
Гена только хмыкнул. Он ожидал этой реакции.
— Разъебёшь? Ты себя сначала в зеркале видел, «авторитет»?
Ваня подошёл вплотную. Глаза пустые, зрачки — на пол-лица. От него пахло химией и яростью.
— Хайло прикрой. И на Женю не дави. Никогда.
Женя почувствовала, как эта фраза прошла через неё обжигающей волной. Она сжала карандаш так, что тот хрустнул. Гена отвернулся, проглотив выпад.
— Да я и не давлю, — проворчал он, пряча дрожь рук. — Я просто говорю, что нам пиздец. Всё стало слишком заметно. Мы больше нихуя не контролируем.
— Мы контролируем всё! — рявкнул Ваня.
— Да нихуя мы не контролируем! — Гена наконец сорвался, опрокинув стул. — Посмотрите на себя! Мы по колено в крови, за нами менты следят, а вы тут в дуэли играете!
Хэнк закрыл лицо руками.
— Перестаньте... Пожалуйста...
Мел вклинился в разговор — устало, с той безнадёгой, от которой хочется выйти в окно.
— Да, Гена прав. Мы хотели справедливости, а получили... вот это кладбище. Я не хочу в тюрьму. И не хочу, чтобы вы там сгнили.
— А мы и не сядем, — Ваня бросил короткий взгляд на Женю. В этом взгляде была клятва и безумие пополам.
Гена рассмеялся — страшно, утробно.
— Ты — может быть. Ты ребёнок, Ваня. И Хэнк. И Мел.
Он ткнул пальцем в сторону Жени.
— А она — совершеннолетняя. Ей восемнадцать.
Нам пиздец в первую очередь. Мы — паровозы, а вы — прицепы.
Эту фразу он бросил, как заточку под ребро. Она ударила точнее всего. Женя поднялась. Медленно, как пружина, которая больше не может сжиматься.
— Так скажите, блять, что делать. Хватит ныть.
Гена смотрел на неё долго. В его глазах метались страх и мерзкое чувство бессилия. Он выдохнул:
— Решайте. Или мы — стая, и несём этот крест до конца, прикрывая друг друга любой ценой... Или разбегаемся сейчас. И тогда каждый сам за свой труп отвечает.
Ваня шагнул к нему, почти касаясь грудью.
— Мы вместе, — отрезал он.
Но в голосе чувствовался надлом.
Гена кивнул, лицо его превратилось в маску.
— Тогда держитесь, пацаны. Потому что завтра будет только хуже. Намного хуже.
Женя почувствовала, как по позвоночнику прошёл ледяной ток. Эта комната вдруг стала шлюзом, ведущим не на волю, а прямиком в адскую воронку. И именно в эту секунду начался тот окончательный раскол, после которого возврата к нормальности не будет.
Дальше остались только они с Ваней. Потому что остальные уже начали тонуть, и их пальцы уже соскальзывали с края.