Глава 17.
По городу ходила влажная дрожь, будто он сам понимал: что-то в нём испорчено, перекошено, но пока молчит. Дороги блестели как сталь, на которой остались следы чьей-то спешки.
Дуэли стали случаться слишком часто. «Игра» — слово слишком мягкое. Скорее, это стало привычкой, которая забивалась между пальцев, как дурная пыль. Гена ворчал, что лучше бы за всё брать деньги, как нормальные люди, и расходиться живыми. Но никто его не слушал. Мел отвечал взглядом, от которого казалось, что мир должен быть не справедливым, а удобным. Для них.
А причиной всей этой массовости был Ваня. Точнее, та вечеринка, где он под таблетками рассказал Толстому про их «суд чести». Рассказал громко, взахлёб, будто делился открытием века.
С этого и началась первая серьёзная ссора в компании. Мел орал, что Ваня всё испортил, что они теперь под прицелом. Гена пытался утихомирить их, но голос его дрожал. Ваня сидел на подоконнике и молча курил, будто пытался придумать, как объяснить то, что объяснению не подлежит.
Женя слушала их, чувствуя, как каждый из них становится чужим, но всё ещё не готовым уйти.
Майкова чувствовала этот раскол. Видела, как Ваня пытается держаться ровно, но у него дрожат руки, когда он вспоминает ту первую ночь на берегу, где попросил её отойти, чтобы не задело.
Иногда ей мерещилось, что тот выстрел до сих пор гуляет между стен. Лодка. Тело. Тишина, которую можно потрогать. Все старались забыть. Ни у кого не выходило.
И город тоже не забывал. Он впитывал всё, как старый лист впитывает чернила: медленно, но до последней капли.