Глава 16.
Ночь текла по лестничной клетке медленно, как густой дым. Они сидели на пожарной площадке, где ветер трепал ржавую решётку, а огни домов внизу мерцали, словно кто-то рассыпал по земле спички. Женя курила, затягиваясь коротко, нервно. Ваня молчал, ожидая, пока она сама приоткроет дверь в свою тьму.
— Знаешь... — она выдохнула тонкую струю дыма. — Я не всегда была такой бесстрашной дурой. Раньше... отец бил меня. Так, что неделю ходить не могла. А дед... пока был жив, он меня прятал. Старался сохранить дом целым.
Её голос звучал ровно, но уголок губ едва заметно подрагивал.
— А потом дед умер. И всё... — она подняла взгляд к небу. — С тех пор я ненавижу, когда кто-то поднимает руку. Даже если не на меня. Понимаешь?
Ваня кивнул. Внутри что-то глухо толкнулось в ребра. Слова застряли в горле, только пальцы сжались — тихий жест, будто он хотел уберечь её хоть на мгновение. Женя усмехнулась, но усмешка вышла надломленной.
— Твой отец... — она смахнула пепел. — Ты про него никогда не говоришь. Он тебя никогда не... ну, понимаешь?
Ваня затушил сигарету о перила. Сердце выдало тугой удар, как барабан перед выстрелом.
— Не знаю, — ответил он. — Мать всегда как-то обходила эти разговоры. Слишком гладко рассказывала.
— А ты спроси. — Женя не смотрела на него, только пододвинула локоть ближе, касаясь его руки своей. — Чем меньше в жизни пустот, тем меньше темноты.
Ваня вдохнул, и воздух показался ему густым, как свинец.
— Спросить — значит вскрыть то, что давно замуровано. Но после твоего рассказа... — он достал ещё одну сигарету, — я должен.
— Просто будь готов, — тихо отозвалась Женя. — Иногда правда хуже любых фантазий.
В квартире стояла темнота, будто электричество не выдержало тяжести чьих-то чувств. Только лампа над плитой горела маленьким жёлтым островком. В этом свете сидела мать — ссутулившаяся, сжатая. Её плечи дрожали, а слёзы падали в чашку с остывшим чаем.
Ваня вошёл тихо. Лариса вскинулась, испуганно глядя на сына.
— Мам... — он подошёл ближе, заметив в её глазах то, что давно рвалось наружу. — Что случилось?
Она закрыла лицо ладонями, и признание прорвалось само:
— Я... я встречаюсь с отцом Хэнка. Ваня, прости меня! Я больше не могу молчать... — Лариса зарыдала ещё сильнее.
Воздух вокруг Вани стал колючим. Внутри что-то рвануло так резко, что мир на секунду побледнел. Он представил Хэнка, их дружбу, годы бок о бок — и это открытие ударило под дых. Но он выдохнул. Медленно. По кусочку заталкивая ярость обратно в коробку. Удивительно, но он остался спокоен. Обычно в такие моменты он лез в драку, но не сейчас.
— Мам, — сказал он, опускаясь рядом. — Давай так... только не плачь. Давай по маленькой? — Он достал косяк, будто протягивал спасательный круг. — Чтобы на «хи-хи» пробило, а не на вот это всё.
— Ты же говорил, что бросил...
— Да вот, — прошептал он, — нашёл в шкафу заначку.
Она всхлипнула, но взяла. Они затянулись по очереди. Неловко, тихо. Дым тёк между ними, разъедая тяжесть момента. Когда мать немного расслабилась, Ваня спросил:
— Мам... скажи наконец. Кто мой отец? По правде.
Лариса замерла. Она подняла глаза — влажные, но решительные.
— Он был художником, Ваня. Ты же знаешь. Рисовал странно, красиво... — голос качался, как лодка. — Он уехал в Америку, когда тебе не было и года. Там случилась перестрелка. Он не выжил.
Ваня слушал слишком внимательно. Её слова шли гладко, но в середине каждого предложения он чувствовал разрыв — как нитку, которую неумело спрятали под лаком.
— Художником... — повторил он. — В Америке.
— Да, — кивнула она. — Я не хотела, чтобы ты рос с пустотой. Хотела, чтобы у тебя был хотя бы образ. Не чернота.
Ваня смотрел на неё и понимал: за этой ложью стоит что-то большее, чем стыд. Там был человек, которого она отчаянно пыталась забыть. Но он не стал давить.
— Хорошо, мам. Пусть будет так.
Тем временем Женя сидела в холодной машине. Стёкла покрылись инеем изнутри, пальцы онемели, но карандаш уверенно двигался по бумаге. На коленях лежала толстая тетрадь. Она рисовала эскиз.
«Чёрная весна» — слова, ставшие частью их самих. Карандаш оставлял след, похожий на трещину на стекле. Но вдруг рука дрогнула. Память ударила током. Отец. Хриплый голос, вызывающий бессилие. Грохот посуды. Маленькая Женя, зажимающая уши на кухонном полу. И дед — огромный и надёжный, встающий между ними: «Не трогай ребёнка».
Дед ушёл, и дом стал холоднее этой машины. Женя резко вдохнула. Карандаш выскользнул из пальцев. Тишина стала густой, почти осязаемой. Рука сама потянулась в бардачок, к канцелярскому ножу.
Металл щёлкнул. Лезвие блеснуло в свете фонаря. Рука дрожала от внутреннего переизбытка боли. Она закатала рукав. Бледная кожа предплечья хранила следы прошлых попыток забыться. Нож коснулся кожи — как холодный поцелуй. Воспоминание об отце толкнуло её под руку.
Тонкая, механическая полоса. Боль вспыхнула мгновенно, а затем разлилась тёплой, убаюкивающей пустотой. Мир сузился до одной точки, которую можно было выдержать. Женя выдохнула.
Она аккуратно закрыла нож и вытерла кожу салфеткой. Движения были рутинными. Опустив рукав, она снова взяла карандаш. Эскиз пошёл иначе — жёстче, резче.
— Вот так, — прошептала она. — Такой ты и должна быть.
Она рисовала, пока пальцы не успокоились, а память не спряталась обратно в тень. Ночь приняла её секрет.