Глава 25.
Женя проснулась раньше будильника. Тело больше не хотело спать — не от боли, а от того свинцового напряжения, которое не отпускает даже в забытьи. В комнате было тихо, пугающе аккуратно. Такое утро бывает только после страшных ссор, когда воздух ещё вибрирует от вчерашних слов, но повторять их уже нет смысла.
Она медленно села на кровати. Рука под повязкой ныла глухо, напоминая о себе скорее как о совершённом поступке, чем как о ране. Женя не смотрела на неё. Она просто знала, что та там.
На кухне кто-то был. Короткий стук кружки о стол. Щелчок зажигалки, тут же погашенной. Шаги — осторожные, почти вороватые, будто в чужой квартире. Ваня не спал — это она поняла сразу.
Он сидел за столом, уперевшись локтями в колени, и сверлил взглядом линолеум.
— Доброе, — негромко произнесла она.
Ваня вскинул голову слишком резко.
— Ты... как?
Это не было дежурным вопросом. В его голосе не было привычной уверенности. Скорее — предчувствие катастрофы.
— Нормально, — ответила Женя и села напротив.
Между ними стояла кружка с давно остывшим чаем. Он молчал дольше обычного, и эта тишина была непривычной, почти физически ощутимой.
— Я вчера... — начал он и замолк, с силой проведя ладонью по лицу. — Я перегнул, Женя. Сильно.
Она не ответила сразу. Не потому, что подбирала слова, а потому, что больше не спешила. Больше не нужно было сглаживать углы.
— Ты исчез, — сказала она ровно. — Потом ты пришёл не со мной. А потом ты назвал меня не мной.
Ваня сжал челюсти так, что заходили желваки.
— Я был не в себе.
— Ты часто бываешь «не в себе», Ваня.
Это не звучало как упрёк. Просто констатация факта. Он резко вскочил, заходил по тесной кухне, а потом замер у окна, глядя на вымерший город.
— Я просто... — он выдохнул. — Я, сука, испугался. Поняла? Я реально испугался. Я не хочу тебя потерять.
Она посмотрела на его спину — прямую, напряжённую до предела.
— Ты боишься — а мне становится больно, — тихо сказала она. — Это не одно и то же.
Он обернулся, в глазах вспыхнуло привычное раздражение:
— Ты опять всё переворачиваешь!
— Нет, — она покачала годовой. — Я просто больше не могу это проглатывать.
Это слово повисло между ними, как финальный приговор. Ваня подошёл ближе. Слишком близко — сработал старый инстинкт контроля.
— Дай сюда, — он потянулся к её повязке.
Она инстинктивно отдёрнула руку.
— Не надо.
Он замер, рука повисла в воздухе. И именно в этот момент до него наконец дошло. Он посмотрел на её запястье, потом ей в глаза.
— Это... из-за меня? — спросил он почти шепотом.
Женя посмотрела прямо на него.
— Это из-за того, что мне больше негде было спрятаться от тебя.
Ваня медленно опустился на стул. Весь его боевой напор сдулся, как проколотый мяч.
— Я хотел извиниться, — глухо выдавил он. — Правда хотел. Я просто... не умею делать это нормально.
— Я знаю, — ответила она. — Ты всегда сначала хватаешь, а потом думаешь, что это забота.
— А что мне было делать?! — взорвался он. — Смотреть, как ты разваливаешься? Я это уже проходил.
— Ты не смотрел на меня, Ваня. Ты решал за меня.
Она продолжала говорить, и этот спокойный голос пугал его больше любого крика.
— Я изменилась. Я стала тише. Удобнее. Перестала злиться вслух, перестала выходить, перестала быть собой. И я не говорю, что это только твоя вина. Но с тобой всё стало быстрее.
Ваня смотрел на неё так, будто впервые видел последствия своего «спасения».
— Я думал, если держать крепче — ты не уйдёшь.
— А я ушла внутрь, — отрезала она. — Ты просто не заметил.
Молчание в кухне стало невыносимым.
— Что ты хочешь? — наконец выдавил он.
Женя встала и взяла куртку. Спокойно, без суеты.
— Я хочу паузу.
— Сколько?
— Я не знаю.
Ваня тоже поднялся, в его взгляде мелькнула паника.
— Ты уходишь?
— Да.
Он не стал её удерживать. И это было самое тяжёлое — признание того, что он больше не имеет на это права.
— Я правда... — начал он.
Она обернулась у двери.
— Ты не плохой, Ваня. Ты просто слишком боишься. А я больше не могу быть тем материалом, которым ты затыкаешь свой страх.
Она вышла. Дверь закрылась тихо, без привычного хлопка.
В подъезде было прохладно, но холод больше не казался врагом. Женя спускалась по ступеням, чувствуя каждый шаг. Рука всё ещё ныла, но в голове была странная, звенящая ясность. Это не было концом и не было началом. Это было первое честное «прощай», сказанное не из слабости, а из великой усталости, которая наконец-то перестала притворяться любовью.