Глава 24.
После той ночи ничего не изменилось внешне. И именно это оказалось самым тяжёлым.
Утро было обычным. Кухня, чайник, его шаги. Ваня выглядел трезвым, собранным, даже чуть более внимательным, чем раньше. Спросил, как она спала. Провёл ладонью по спине, задержав руку дольше, чем нужно. Имя Влады больше не звучало, будто его никогда и не существовало.
Женя не сказала ни слова. Не потому, что простила. Просто внутри всё ещё расползалась трещина, и любой разговор на эту тему мог разорвать её окончательно.
Она пошла на работу с ощущением, что несёт на себе груз чужой ночи. Руки работали на автомате, но мысли постоянно возвращались к подъезду, к сладкому запаху химии и его голосу, произнёсшему чужое имя так легко. Будто это была не оговорка, а чужая жизнь, вставшая между ними бетонной стеной.
К обеду усталость стала почти осязаемой. Тяжесть давила на плечи, заставляя дышать мелко и осторожно, экономя воздух. Голова гудела. Телефон завибрировал, когда она стояла у раковины.
Гена. Она не общалась с ним вечность — Ваня не разрешал.
«Как ты?» — коротко, без лишних подводок.
Она смотрела на экран слишком долго. Потом набрала: «Работаю. Устаю».
Ответ пришёл мгновенно: «Ты с Ваней?»
Она не стала врать: «Да».
Пауза. А затем: «Он как?»
И вот здесь что-то внутри неё дрогнуло. Этот вопрос был не про контроль и не про собственность. Он был обычный. Человеческий.
«По-разному», — написала она и спрятала телефон, будто разговор был слишком откровенным для этого серого дня.
Вечером, когда смена закончилась, Ваня снова прислал короткое: «Я позже. Иди домой». Это было в новинку — раньше он не оставлял её одну.
Женя дошла до квартиры, села на кровать и долго смотрела в одну точку. Тепло дома больше не обволакивало. Оно давило, как слишком тяжёлое одеяло, под которым нечем дышать. Она снова достала телефон.
«Гена, ты сейчас где?» — написала и тут же пожалела, но не удалила.
Ответ через минуту: «Рядом. Что случилось?»
Она закрыла глаза, выдохнула и напечатала: «Ничего. Можно увидеться?»
Они не пошли далеко. Гена предложил пройтись дворами, где вечером почти не бывает людей. Женя шла рядом и чувствовала, как тело опаздывает за мыслями. Взгляд цеплялся за мокрый асфальт и чужие окна, за которыми кипела чья-то нормальная жизнь.
— Ты хуёво выглядишь, — сказал Гена наконец.
Она механически усмехнулась:
— Я знаю.
Он не стал спорить. Просто достал из кармана косяк. Сделал это буднично, без пафоса. Женя взяла его двумя пальцами и заметила, что руки дрожат. Это разозлило её. Не слабость, а это накопленное напряжение, которое больше некуда было деть.
Она сделала первую затяжку резко, жадно. Сразу глубоко. Закашлялась, прикрывая рот ладонью, в глазах защипало. Но вместе с дымом внутри что-то отпустило, словно узел, который затягивали несколько недель, наконец ослаб.
Вторая затяжка была медленнее. Она задержала дым, чувствуя, как по груди разливается тепло — не то домашнее, ванино, а внутреннее, своё.
— Осторожно, — сказал Гена. — Ты как будто убегаешь, а не куришь.
Она кивнула. Это было правдой.
С каждым выдохом напряжение стекало в ноги. Мир стал тише. Звуки отдалились, мысли перестали толкаться в черепной коробке. Осталось только ощущение тела, которое наконец-то перестали дёргать.
— Я устала, — тихо произнесла она, прислонившись к холодной стене.
Гена молчал. Не задавал вопросов, не лез в душу. И за это она была ему благодарна.
Когда она вернула ему окурок, руки уже не дрожали. В голове было пусто и опасно ровно.
— Не говори ему, — сказала она.
Гена посмотрел на неё с сочувствием.
— Он узнает.
— Я знаю.
Обратно она шла уверенно. Дыхание было ровным, но в глубине души уже поднималось предчувствие неизбежного удара.
Когда она открыла дверь квартиры, Ваня сидел на кухне. Не в темноте, как обычно, а при резком, беспощадном верхнем свете. Куртка расстёгнута, рюкзак у стены — пришёл недавно. Ждал.
Женя остановилась в прихожей. Запах выдал её сразу. Ваня медленно поднял голову. Без удивления. С тем ледяным спокойствием, за которым всегда скрывается настоящая ярость.
— Где была? — голос ровный. Слишком ровный.
Она прошла на кухню и поставила сумку на стул. Тело всё ещё хранило ту наркотическую тишину.
— Гуляла.
Ваня коротко усмехнулся:
— Гуляла.
Он встал и медленно подошёл к ней. Слишком близко.
— От тебя шмонит, Женя.
Она подняла на него прямой взгляд:
— Да.
Это короткое «да» стало детонатором.
— Ты охренела?! — рявкнул он, срывая маску спокойствия. — Ты вообще понимаешь, что ты сделала?
— Я покурила, — ответила она. — Я не убила никого.
— Я запретил! — он почти прошипел это. — Я ясно тебе сказал!
— Ты много чего мне «ясно сказал», — в её голосе наконец прорезалась жизнь. — Я устала, Ваня.
— Устала? — он рассмеялся мёртвым смехом. — От чего? От того, что тебя забирают, ждут? Что ты, сука, не в машине на морозе спишь?
— От того, что я под надзором. Даже когда ты молчишь.
Он резко схватил её за запястье. Хватка была стальной.
— Ты моя. И пока ты со мной, ты живёшь по моим правилам. Ты поняла?
Она посмотрела на его пальцы, вцепившиеся в её руку, а потом ему в глаза.
— Вот именно от этого, — тихо сказала она. — От этого я и устала.
Ваня отдернул руку, будто обжёгся. Его взгляд метнулся к двери.
— Ты была у Гены, да? — Это не был вопрос. — Ты пошла к нему! Ты понимаешь, что это значит?
— Это значит, что мне нужно было дышать. А с тобой я задыхаюсь.
Он отступил на шаг. Лицо побледнело, черты заострились.
— Ты выбираешь их? После всего, что я для тебя сделал?
— Я выбираю себя, — отрезала она.
Тишина в кухне стала невыносимой. В ней висело всё: его кошмары о Владе, его одержимость контролем и её трещины.
— Если ты ещё раз... — начал он с угрозой.
— Не надо, — перебила она. — Хватит. Я не маленькая девочка. И я не твоя замена.
Ваня замер.
— Что ты сказала?
Она выдохнула, впервые не пытаясь сгладить углы:
— Ты назвал меня Владой. В ту ночь. В этой кровати.
Он мгновенно отвернулся. Это было красноречивее любых оправданий.
— Это не то... — глухо выдавил он.
— Это именно то. И самое паршивое, Ваня, что я это проглотила. Как и всё остальное.
Она развернулась и ушла в комнату. Сердце колотилось в горле. В ванной она закрыла дверь на замок и прижалась лбом к плитке. Слёзы снова подступили, но теперь в них не было бессилия. Только решение.
За дверью Ваня стоял в абсолютной, пугающей тишине.