Эпилог.
Семь лет спустя
Город был другим. Одесса стала для Жени новым домом. Она решила тогда, что для перемен в жизни нужно что-нибудь радикальное, и уехала далеко, но от моря отказаться так и не смогла. Она всё ещё скучала по Коктебелю — по его пыльным дорогам и горькому запаху полыни.
Женя жила на третьем этаже старого дома без лифта, в районе, где по утрам из окон пахло кофе и мокрым асфальтом после поливочных машин. Она работала веб-дизайнером: выстраивала безупречные сетки, подбирала цвета так, чтобы глаз не уставал. Она любила порядок на экране. Там всё слушалось.
С людьми было сложнее.
Селфхарм не ушёл насовсем. Он просто перестал быть заметным для окружающих. Иногда она слишком долго держала руки под струёй кипятка, проверяя, где проходит граница. Иногда кусала губу или щёку изнутри, пока не чувствовала во рту солёный вкус. Это не было драмой — скорее привычкой, как проверять замки перед выходом. Она знала про себя эту правду, и этого ей пока хватало.
С родителями Женя не общалась. Не ссорилась — просто не писала и не отвечала. Их голоса остались в другой жизни, и доставать их оттуда не было нужды. Тишина оказалась надёжнее.
В тот вечер она правила макет, когда пришло сообщение от незнакомого номера.
«Привет. Это Боря. Хэнк. Если помнишь».
Она помнила. Боря писал сухо, излагая факты. Он стал ментом — предал свои мечты о железяках ради погон, как и хотел его отец. Случайно наткнулся в базе на знакомое имя.
Ваня попал в тюрьму. Наркотики. Не в первый раз, но на этот раз — всерьёз и надолго.
Женя долго смотрела на экран. Не было шока, не было злости. Она просто встала и налила себе чай — слишком горячий. Подержала кружку в ладонях дольше, чем нужно. Кожа запульсировала, и вместе с пульсацией вернулось ощущение реальности.
Боря дописал: «Мел уехал в Питер. Давно. Гена умер. Сердце. Я подумал, ты должна знать».
Она ответила: «Спасибо, что написал». И это было правдой.
Через неделю в её почтовом ящике оказался бумажный конверт. Без обратного адреса, только штамп исправительного учреждения. Боря всё-таки помог Ване передать это.
Женя долго не решалась его вскрыть. Села на подоконник, вглядываясь в одесские сумерки, и только когда стемнело, надорвала край. Лист в клетку был исписан неровным, дёрганым почерком.
«Привет, Рыжая.
Наверное, странно получать это спустя столько лет. Я долго думал, стоит ли. Боря сказал, что нашёл тебя.
Знаешь, здесь много времени, чтобы смотреть в потолок. И в этом потолке я постоянно вижу тебя. Не ту Женю, которую я пытался запереть в своей квартире, а ту, настоящую, с монтажкой в руках у разбитого стекла.
Я должен сказать это. Про ту ночь. Про имя. Я правда тогда назвал тебя Владой. И дело не в химии. Просто я был трусом. Я пытался заткнуть тобой дыру, которую она оставила. Я думал, что если я буду контролировать тебя, если буду решать, как тебе дышать, то я смогу обмануть смерть. Я не спасал тебя, Жень. Я спасал себя от своего вечного страха опоздать.
Ты была права — я не видел тебя. Я видел свой шанс на искупление. И я чуть не сожрал тебя этим. Прости. Наверное, это единственное, что я могу сказать сейчас честно.
Тот твой уход... это было самое правильное, что случалось в моей жизни. Если бы ты осталась, мы бы оба сгнили в той квартире. Ты выжила, потому что оказалась сильнее моей любви, которая на самом деле была удавкой.
Рисуй, Женя. Рисуй так, чтобы в твоих линиях всегда был выход наружу.
Кислов.»
Женя сложила лист обратно в конверт. Она не плакала. Внутри было странное чувство завершённости, будто старая рана наконец-то затянулась сухим рубцом.
Она вышла на балкон. Внизу шумел город, не знающий имён «Чёрной весны». Она подумала о Ване — не о том, кто сейчас сидит за решёткой, а о кудрявом мальчишке, который когда-то обещал её защитить. О Гене, чьё сердце не выдержало ритма. О Меле, нашедшем свой Питер.
Женя прикусила губу. Легко. Почти незаметно. А потом отпустила.
Она вернулась к ноутбуку, сохранила файл и закрыла крышку. Жизнь не стала ровной и идеальной. Она просто стала её собственной. И этого, спустя семь лет, было достаточно.