Глава 22.
Неделя совместной — если это можно было так назвать — жизни пролетела быстро. Словно кто-то безумно крутил стрелки на настенных часах. Мама Вани позвонила ровно пятого января, сообщив, что задерживается в деревне у тётушек. Ваня и Женя не особо переживали по этому поводу: их Новый год прошёл между строк, как затянувшаяся пауза, а не как событие.
Лариса не волновалась, оставляя сына одного — она была уверена, что он будет с друзьями, шумно и весело, как всегда. Но тридцать первого у них не было ёлки. Не было гостей и торжественного отсчёта секунд с поднятыми бокалами. Был только холодный вечер, ранние сумерки и город, выдыхающий фейерверки где-то далеко за окнами.
Они ели что-то простое, сидели рядом. Иногда включали телевизор, но звук быстро глушили. Ваня почти не пил — пару глотков, не больше, будто следил за собой особенно пристально. Женя пила чай, слишком горячий, обжигая губы. В полночь он просто сказал: «С Новым годом». И именно поэтому праздник не стал для Жени точкой отсчёта. Он стал ещё одним днём, когда она осталась не одна — и постепенно переставала понимать, где заканчивается временное и начинается постоянное.
Утром Ваня вставал первым. Всегда. Даже если почти не спал. Он включал чайник, открывал шторы ровно настолько, чтобы впустить серый свет, и тихо ходил по квартире. Он оберегал тот порядок, который сам же и выстроил. Женя просыпалась от звуков: от воды в раковине, от щелчка выключателя, от его шагов, которые со временем перестали пугать и начали успокаивать.
Она выходила на кухню, и там уже стояла кружка. Иногда с чаем, иногда с кофе — Ваня сам решал, что ей нужнее в этот день. Он не спрашивал, она не уточняла.
— Во сколько сегодня? — спрашивал он, глядя в окно на затянутое тучами небо.
— Сегодня до семи, — Женя смотрела на улицу, где вовсю кружил снег. — В такую погоду всегда много клиентов.
— Значит, заберу.
Он забирал её каждый день. Иногда молча, иногда спрашивал что-то незначительное: про работу или людей, бывших рядом. Она отвечала честно — ложь требовала лишних усилий, а честность вдруг стала самым простым путём. На СТО Женя стала замечать, что меньше курит. Не из-за отсутствия тяги, а потому, что мысль «он почувствует» появлялась раньше, чем желание. Иногда она злилась на это, а иногда испытывала странное облегчение, будто за неё уже решили, где проходит граница.
Вечерами он ждал её. Иногда дома, иногда у входа, иногда просто писал: «Я рядом». Она возвращалась, и квартира встречала её неизменным теплом и светом. Ваня спрашивал, ела ли она, проверял, не устала ли. Иногда касался её плеча или запястья — коротко, как проверяют пульс.
Разговоры были простыми. Про погоду, школу, раздражающих людей. Он никогда не обсуждал Гену, Мела или Хэнка. Даже когда она осторожно упоминала кого-то из них, он либо отмалчивался, либо переводил тему. Это было окончательное вычёркивание.
Иногда Ваня уходил вечером. Всегда ненадолго. Всегда возвращался, пахнущий холодом, табаком и травой. Приходя, он бывал весёлым, ластился, говорил приятное, пару раз даже приносил цветы, сорванные с чьей-то клумбы. Но Женя чувствовала «второе дно» Кислова в этом состоянии.
Ему было можно. Ей — нет. И это постепенно перестало казаться несправедливостью, превратившись в условие проживания. Она много рисовала, часами сидя на кровати с поджатыми ногами. Он смотрел через плечо, давал короткие советы, просил отложить блокнот и лечь, потому что «глаза устают».
Женя замечала, что стала реже выходить на улицу без него. Почти не думала о машине. Меньше вспоминала, каково это — быть одной. Всё происходило само собой, без резких движений и прямых запретов. Просто контроль стал плотным, как воздух в комнате. Поздно ночью её посещала странная мысль: если он сейчас уйдёт и не вернётся, ей станет не холодно, а пусто. И от этого внутри всё сжималось.
В конце недели она проснулась раньше него. За окном шёл мелкий, злой дождь. Ваня спал, отвернувшись к стене, и во сне выглядел менее дерзким. Женя тихо прошла на кухню. В кармане куртки, висевшей на стуле, ничего не было — она проверяла это уже дважды за последние дни. Не потому, что собиралась что-то сделать, а чтобы убедиться.
Она смотрела в окно на мокрый асфальт и вдруг поймала себя на ощущении, что неделя прошла слишком гладко. Без падений. Без боли. И именно это ровное, контролируемое тепло впервые показалось ей подозрительным.
Когда Ваня вышел на кухню и спросил, всё ли нормально, она кивнула. Слишком быстро. Слишком привычно. Он не заметил. Или сделал вид. А что-то внутри неё уже начинало медленно искать трещину — не чтобы убежать, а чтобы снова почувствовать, что она живая.