Глава 12.
Подъезд встречал их тяжёлой тишиной, как будто стены знали: сейчас будет громко. Лампочка над дверью мигала, растягивая тени Жени и Вани по стенам.
Женя поднималась по ступеням привычной походкой — без суеты, но каждый её шаг был выработан годами. Ваня шёл следом, ловя вибрацию её напряжения. Он чувствовал его кожей, как электричество в розетке, которую вот-вот замкнёт.
Когда дошли до двери, Женя на секунду остановилась. Такое короткое движение — но Ваня сразу понял: она слушает. За дверью раздался звук. Глухой. Как удар кулаком по столу или по чьему-то телу. Женя сжала пальцы на ключе.
— Не заходи сразу, — тихо сказала она. — Держись чуть сзади.
И прежде чем Ваня успел открыть рот, она повернула ключ. Дверь открылась.
В квартиру вырвались запахи: перегоревший жир, дешёвый самогон, кислый перегар, резкая женская косметика и запах старой тряпки, которой вытирают следы драки. И — важнее всего — запах страха. Страх пахнет по-особому. Его ни с чем не перепутаешь.
Мама Жени сидела у стены, руки её дрожали. Под глазом наливалась тень будущего синяка. Отец стоял посреди комнаты, будто его свалили с небес прямо на этот линолеум. Красные глаза. Расширенные ноздри. Плечи, накачанные не силой, а злостью.
— Ты где была... — он начал, но не договорил, потому что Женя пересекла порог.
Он рванулся к ней, даже не успев поднять руку. Это было движение человека, действующего на автомате. Но Женя была быстрее. Ваня не успел даже вдохнуть: она шагнула в сторону, отбила его предплечье локтем и толкнула так, что он потерял равновесие.
Ваня стоял в дверях. Смотрел. Сжимал пальцы до боли. Ему хотелось кинуться вперёд, разбить этому алкашу лицо, затащить Женю на улицу, дать ей кислород. Но она справлялась сама. И это его поразило.
Отец упал на диван с матом, будто его унизили на глазах у всего мира. Попробовал подняться. Женя стояла прямо. Не отходила ни на шаг.
— Попробуй ещё, — сказала она.
Голос был тихий. Но в нём текла кровь всей её жизни.
Мать вскинула глаза. Ваня увидел в них стыд, страх и ту самую покорность, которую он не раз встречал у женщин на районах. Это было хуже крика.
— Мам, — сказала Женя, не отворачиваясь от отца. — Звони в полицию. Сейчас.
— Жень... ну... он... — мать шептала, будто сама боялась своих слов. — Он же... исправится...
— Исправится? — Женя повернула голову. В её взгляде не было ни гнева, ни злости. Только пустота. Та, что страшнее любого удара. — Мам. Он поднимал руку на тебя. На меня. Тебе этого мало?
Мать молчала, пряча плечи, как птица, которую ломал ветер.
Ваню тряхнуло. Он стоит в дверях, в кармане — пакетики, чистый кайф, химический побег от боли. А рядом — девчонка, которая живёт в пепле, но идёт вперёд без подпорок. Она не нюхает. Не курит. Не уходит в забытьё. Она каждое утро просыпается с мыслями об этом аде и всё равно остаётся собой. Его словно ошпарило стыдом.
Отец снова поднялся. С выдохом, с рыком:
— Чё ты мне тут...
Ваня шагнул вперёд инстинктивно. Но Женя не дала ему вмешаться. Она вскинула руку — не бить, а остановить.
— Пап. Хватит. — Она сказала это так ровно, словно читала текст. — Ты больше не тронешь ни меня, ни маму. Услышал?
Он остановился. Не потому, что понял, а потому, что впервые увидел в её глазах не ребёнка. Он отступил. Сел. Замолчал. Женя стояла над ним, дыша часто и прерывисто.
Мать вскочила, будто ожила:
— Женя, ну... не надо... сейчас соседи услышат...
— Пусть слышат, — отрезала Женя.
Она прошла в комнату и забрала остатки вещей, которые не успела перенести в машину.
— Мам, я уйду. На сегодня — точно. Если захочешь, завтра сама пойдёшь в отделение. Сама.
Мать кивнула, но этот кивок ничего не значил.
Когда они вышли в подъезд, дверь захлопнулась так громко, что пыль посыпалась с проводов под потолком. Женя спустилась на одну ступень и остановилась. Ваня ждал, что она рухнет. Расплачется. Разозлится. Но она просто смотрела вперёд. Долго.
Потом тихо сказала:
— Я ненавижу этот дом. Каждый сантиметр. Каждый их звук. Это... тюрьма без решёток. — Она глубоко вдохнула. — И знаешь... я удивляюсь, что я ещё живая.
Ваня чуть приподнял подбородок.
— Хочешь... можем пойти ко мне. Или просто на улицу. Куда угодно. Я не... — он запнулся, подбирая слова, — не пристану. Не буду лезть. Просто тебе не обязательно возвращаться туда сегодня.
Женя посмотрела на него, и её лицо впервые стало по-настоящему мягким.
— Спасибо. Правда. Но если я сейчас пойду с кем-то... я сломаюсь. Мне нужно сначала научиться стоять самой.
Эти слова ударили сильнее, чем всё, что говорил её отец. Она пошла вниз по лестнице. Ваня задержался. Прислонился плечом к стене, глядя на ту дверь, где осталась её жизнь.
У него в кармане — кайф. У неё в квартире — ад. И всё равно она держится лучше него. Он провёл рукой по лицу. И впервые подумал: может, пора вылезать из своей химической скорлупы? Потому что рядом есть люди, которые справляются без неё. И это — страшнее всего.