Глава 9.
Дом встретил его приглушённой темнотой, будто решил не шуметь, чтобы не спугнуть хрупкое равновесие, с которым Ваня вернулся. Под ногами тихо хрустел мусор в подъезде, лампочка над дверью мигала, как нервный глаз.
Он открыл дверь ключом тихо, почти виновато, будто каждый звук мог разбудить что-то внутри него самого. В квартире пахло супом, который мать сварила утром, и дешёвой валерьянкой. Телевизор шептал без звука, освещая комнату бледно-синими всполохами. Мать спала на диване — как человек, который засыпает не потому, что устал, а потому, что тревога наконец дала передышку.
Ваня остановился в дверях. Снял капюшон. Выдохнул так, будто отряхивал с себя ночь. Но стоило ему сделать шаг, диван слегка скрипнул — и она открыла глаза.
— Ваня? — Голос был тихий, хрипловатый. Усталый.
— Ну да, — буркнул он. — А кто ещё?
Она поднялась, поправила плед, пытаясь сфокусироваться на нём. Волосы примяты с одной стороны, глаза красные от недосыпа. Она смотрела на сына так, будто каждую ночь молилась, чтобы он просто вернулся живым.
— Ты опять поздно... — осторожно сказала она.
— Ма, не начинай, — отрезал он слишком резко.
Она сглотнула. Боль в её глазах была такая тихая, что от неё хотелось заорать. Но она не ругалась. Никогда. Она боялась, что одно неверное слово — и он уйдёт. Что она потеряет его так же, как потеряла всё остальное.
— Ты ел? — спросила она, будто хваталась за ниточку, чтобы не сорваться в пропасть.
Ваня пожал плечами, стягивая кроссовки. Пальцы ещё подрагивали от остаточного кайфа, но он старался этого не показывать.
— Поел... где-то, — ответил он, не глядя на неё.
Она смотрела слишком внимательно, слишком понимающе. Он почувствовал этот взгляд спиной и резко развернулся: — Ма, ну что? Чего ты так смотришь?
Она подняла ладони, как будто сдавалась: — Я... просто волнуюсь, сын.
И эти слова ударили сильнее, чем любой крик. Он сел на край дивана рядом с ней. Не слишком близко — чтобы она могла подумать, что всё нормально. Но и не далеко — чтобы самому почувствовать хоть какое-то тепло. Она осторожно, почти несмело, положила ладонь ему на плечо. Тёплую, маленькую. Как будто касалась не его нынешнего, а того мальчика, который когда-то сбивал локти на площадке и смеялся без боли в голосе.
— Ванечка... — сказала она тихо. — Ты ведь знаешь... я рядом.
Он отстранился. Не так, чтобы причинить боль — просто убрал её руку. — Не надо так, — бросил он. — Всё нормально.
Но он не ушёл. Не поднялся. Просто сидел, глядя в тёмный экран телевизора, пока она снова не опустила голову на подушку, всё ещё наблюдая за ним уголком глаза.
— Ты же вернулся, — шепнула она, закрывая глаза. — Это главное.
Он просидел рядом дольше, чем собирался. Сидел, пока её дыхание не стало ровным. Пока комната не перестала пахнуть ночью и чужими голосами, а наполнилась запахом дома. Стало ясно: как бы глубоко он ни падал, она всё ещё держит край верёвки. Слабыми руками, но держит.
Утром Кису разбудило короткое сообщение от Хэнка: «В шкалку пиздуешь?» Ваня не ответил: Боря сам поймёт. Сегодня кудрявый собирался на кладбище — давно не был у Влады. И почему-то после встречи с Рыжей он думал о Черновой меньше. А когда та всплывала в памяти, он невольно сравнивал Владу с новой знакомой. Это начало напрягать.
Ваня вышел из подъезда, ссутулившись, в сером худи, которое потеряло форму так же бесповоротно, как и его привычный ритм жизни. Кладбище лежало за городом, на пригорке, где даже ветер, казалось, дул медленнее. Он шёл туда как за долгом. Как на наказание, которое никто не озвучил вслух, но которое он сам себе назначил.
Земля чуть подмёрзла, трава обесцветилась, между памятниками гулял серый утренний дымок — то ли от свечей, то ли от чьих-то испарившихся надежд. Когда он свернул к могиле Влады, то услышал тихие всхлипы.
Он остановился.
Перед соседней могилой стояла фигура — худенькая, скрюченная от боли. Рыжие волосы растрёпаны, как пламя, в которое плеснули воду. В руках — пластиковый стаканчик с чаем. На кресте надпись: «Майков Павел Викторович». Рядом лежал старенький пакет с печеньем.
Она. Рыжая.
Он узнал её не по лицу, а по тишине вокруг неё. По той тяжёлой, вязкой тишине, которую не перепутаешь: так бывает, когда человек слишком долго держит всё в себе. Женя вытирала нос рукавом, глаза были красными, а щёки — мокрыми.
Ваня хотел пройти мимо. Просто молча зайти к Владе. Но ноги не послушались.
— Э, Рыжая? — вылетело само собой, неловко.
Она вздрогнула, резко обернулась — будто он ударил по стеклу второй раз. — Ты? — голос был хриплым, сорванным. — Чего тебе?
— Я... — Ваня запнулся, неловко почесал шею. — Проходил просто.
— Ага. В восемь утра. На кладбище. Просто, — она фыркнула, но тут же смутилась своего сарказма сквозь слёзы. — Прости... мне не очень сегодня.
Ваня кивнул. Он не умел утешать и не собирался казаться мягче, чем был на самом деле. — У кого сороковины? — спросил он негромко.
Она выдохнула, и этот вздох, казалось, наполнил её холодом. — У деда. Сегодня ему... мои восемнадцать хотела сказать. — Она поморщилась. — Сегодня мне восемнадцать. И ему сорок дней. Он меня растил. Ну, насколько мог.
Ваня молчал пару секунд, изучая её боковым взглядом. Потом достал сигареты, одну протянул ей. Молчаливое: «На, станет полегче». Она взяла, но пальцы дрожали. Он щёлкнул зажигалкой. Пламя дрогнуло. Женя наклонилась и вдруг снова разрыдалась.
— Пиздец подарок на день рождения, да? — усмехнулась она криво. — Бывает хуже, — хмыкнул он.
— Например? — спросила она почти вызывающе.
Он затянулся, выдохнул дым и медленно произнёс:
— Например... когда ты приходишь, а человек в могиле — из-за тебя.
Слова вышли неожиданно честными. Не для неё, не для мира — просто потому, что рядом с ней враньё звучало слишком фальшиво. Женя посмотрела на него долго и тихо. — Это... у тебя так? — мягко спросила она.
Он отвернулся. Пнул носком камешек. Сигарета чуть не переломилась в пальцах.
— Было. Не твоё дело.
— И не лезу, — кивнула она.
Ветер трепал её рыжие волосы. Ваня украдкой наблюдал: слишком знакомым было это сочетание — хрупкость, которую удерживает злость, и слабость, спрятанная за матерком. Женя затушила сигарету о край банки с землёй.
— Спасибо... за сигу, — тихо сказала она.
— Ага, — отозвался он, будто это и не «спасибо» было вовсе.
Она повернулась к своей могиле, Ваня — к своей. Но стоило ему сделать пару шагов, она окликнула:
— Эй... Киса!
Он удивился, обернулся: — Ты откуда знаешь?
— Ты орёшь своё имя по двору так, что собаки в трёх кварталах учат его первым, — сказала она и впервые за утро улыбнулась уголками губ.
Он фыркнул, выдавив смешок сквозь нос.
— Ладно, Рыжая.
— Я Женя.
— Ваня.
— Знаю, — ответила она.
И оба почему-то слегка смутились. Диалог закончился, но пауза между их именами будто зацепилась за воздух. Ничего особенного не произошло: ни объятий, ни откровений. Но он смотрел на неё и думал о Владе. Не о её смехе и не о том, как она пахла персиковыми сигаретами, а о том, что он уже давно не мог вспомнить её лицо без тумана. Это его напугало.
И потому он слишком резко сказал первое, что пришло в голову: — Пойдём пройдёмся.
Она удивлённо подняла брови. — Куда?
— Да похуй куда. Здесь душно.
— Ты меня даже не знаешь...
Он пожал плечами: — А мне и не надо знать, чтобы пройтись. Просто чтобы не сидеть тут, не залипать. И... — он запнулся, злясь на себя за откровенность, — чтобы свои мысли тоже утопить.
Она уткнулась взглядом в землю, взвешивая, можно ли доверять человеку, который сам едва держится на плаву. — Пошли, — повторил он мягче.
Женя колебалась секунду, затем кивнула. Они пошли молча, но это молчание не давило.
— Чем ты вообще занимаешься? — внезапно спросил Кислов.
— Работаю, — ответила Женя, оттягивая рукава свитера. — С сегодняшнего дня смогу официально. — Она улыбнулась чуть шире, но глаза оставались уставшими.
— Где?
— Везде, где берут.
Он фыркнул, думая, что она шутит. Но она начала перечислять: — На СТО... иногда фары полирую, машины мою. Листовки раздаю. Уборкой занимаюсь. В кондитерской подрабатываю по выходным. И ещё пытаюсь дизайном заниматься, но это пока так, хобби.
Кислов даже про сигарету забыл: — Ебать... а спишь ты когда?
— Не всегда нужно спать, — пожала она плечами.
Он посмотрел на неё и впервые понял, что «тяжёлая жизнь» — это не киношный штамп. Это когда человек говорит о таких вещах буднично. Она взглянула на свой разбитый телефон: работа ждать не будет.
— Ладно, мне пора бежать, — сказала Женя, поправляя волосы. Киса смотрел на неё, пытаясь осознать её боль и желая узнать о ней больше.
— Стой. — Он достал телефон. — Продиктуй номер.
Майкова рассмеялась, будто он рассказал отличную шутку. — Зачем? — недоверчиво спросила она.
— Просто диктуй, — вкрадчиво повторил он.
Когда Ваня вернулся к могиле Влады, Женя уже ушла. Она постояла ещё минуту у деда, шепнула: «Спокойной тебе...» — и зашагала прочь по промёрзшей земле.
Дорога вниз по пригорку казалась длиннее обычного. Женя шла, вытирая нос рукавом: салфетки стоили денег. Она зашла во двор и увидела свой «дом». Заднее стекло было залеплено картоном и скотчем. Внутри — две подушки, плед, термос, пакет с вещами и дедов свитер. Она залезла внутрь. Металл скрипнул, как старик.
Заряда в телефоне оставалось 17 процентов. Она сжала губи: хватит на работу, но не на музыку. — Ладно... — прошептала она себе.
Сегодня её день начинался в 8:40. Без поздравлений и тортов. Телефон разрядился через полчаса. Первой точкой было СТО. Палыч, друг деда, встретил её привычным ворчанием.
— Ты сегодня опаздываешь. Начнём с фар. Клиент — псих, любит блеск.
Женя полировала фары сорок минут. Пальцы тряслись, но стёкла сияли. Палыч сунул ей 200 рублей и пакет с пирожками от жены. Она поблагодарила так, будто этот пакет весил целое состояние.
Потом была уборка в квартире у пожилой женщины. Женя стирала чужую пыль, глядя на семейные фото на стенах.
— У вас красиво... — тихо сказала она.
— Так и у тебя будет, — ответила хозяйка, не зная, как далеко Женя от этой мечты. За уборку она получила 500 рублей.
Когда солнце начало садиться, она снова была у машины. Телефон выдал 6 процентов. Она вспомнила Ванины глаза — он смотрел на неё не как на «рыжую девчонку», а как на человека, который держится за жизнь из последних сил.
Забравшись под плед, Женя слушала, как где-то вдалеке хлопают двери. — С днём рождения, Жень... — прошептала она в пустоту.
Завтра всё начнётся сначала.