Глава 8.
Пацаны возвращаются через гаражи. Дым уже расходится, но смех держится цепочкой. Ваня, как всегда, впереди: плечи у него подпрыгивают, когда он ржёт, глаза блестят хищно. В ногах — дерзкая лёгкость.
И тут на пьяный ум приходит мысль: — Пацаны, а давайте машину какую-нибудь угоним? — слегка заплетающимся языком предложил Киса.
— Карамелька, не путай хуй с трамвайной ручкой, — вклинился такой же поддатый Гена. — Мы ж не в «Роблоксе» твоём, чтобы творить дичь безнаказанно.
— Гендос, — завёлся Ваня, — ещё раз ты меня так назовёшь, я тебе въебу. И не играю я в «Робл»...
Кудрявого перебил Хэнк: — Конечно, не играешь, Кис. Просто ради интереса зашёл. Боря сразу рассмеялся, его подхватил и Зуев.
Только Мел молчал — он всерьёз задумался о пьяном бреде про угон. Может, если он станет гангстером, Анджела Бабич его наконец заметит?
И тут в каком-то дворе они увидели его — старый Volkswagen B3. Возможно, заброшенный: с облезшей зелёной краской и чуть провисшим бампером. Стоит криво, как уставший пёс.
— Парни, я нашёл себе тачку, — говорит Ваня. — Прям по мне.
— Ты же прав не имеешь, — бормочет Боря.
— Я и мозгов не имею, но это же не мешает, да?
И Ваня снова ржёт. Пацаны подхватывают.
Гена подходит ближе, заглядывает через грязное стекло: — Её даже угонять не надо, она сама уедет, если ветер подует.
Ваня подмигивает и, не думая ни секунды, заносит локоть. Стекло лопается хрустящим дождём, будто внутри машины сидела тишина, и он её убил.
— Вот это заявочка! — присвистнул Боря. Хэнк расхохотался, почти падая на капот.
— Киса, ты дебил, — выдохнул Гена, но в голосе слышалась та самая весёлая искра, когда хочется сказать: «Ну давай, удиви ещё».
Ваня сунул руку внутрь, дёрнул ручку — дверь поддалась. — Видали? Профессионал. Учитесь у мастера, салаги!
Пацаны ржут, толкают его в плечи, кто-то снимает происходящее на дрожащий телефон. Ночь дышит перегаром, дымом и подростковой безнаказанностью. И в этот момент внутри машины что-то шевелится.
Медленно. Предупреждающе. Словно кто-то просыпается не человеком, а зверем, которому слишком часто причиняли боль. Тонкая тень в углу заднего сиденья приподнимается. Сиденье вздрагивает, и голос, хриплый от слёз и долгих молчаний, бьёт в тишину: — Вы ебанутые, что ли?
Пацаны подпрыгивают. Меленин выронил телефон. Гена отшатнулся, будто увидел мертвеца.
— Это кто? — прошептал Мел, у которого алкоголь моментально испарился.
Дверь распахивается. На улицу выходит девушка. Болезненно худая, рыжая. В сером свитере и с синяком под глазом, который уже стал фиолетовой меткой чужих рук. В руках — монтажка. И она держит её так, будто умеет ею пользоваться.
— Вы, блять... какого хрена машину трогаете?! — Она мотнула головой на разбитое стекло. — Это... мой дом!
Тишина. Даже воздух замер, боясь спугнуть её ярость. Ваня остолбенел. Алкоголь выветрился, глаза расширились, как будто он впервые за ночь увидел что-то реальное.
— Ты... тут спишь? — произнёс он почти нормально, без ржания, без дури в голосе.
Она смотрит на него так, будто привыкла, что все мужчины сначала лезут, а потом врут. Пальцы крепче сжали монтажку. — Да, сплю. А теперь съебались отсюда!
Хэнк первым приходит в себя. В его голове на автомате щёлкает «отцовская прошивка»: убытки, компенсация, гражданский конфликт.
— Девушка... э-э... — он сглатывает. — За стекло давайте я заплачу. Чтоб... ну, без разборок.
Женя смотрит на него так, будто он предложил купить ей новую жизнь за мелочь. Губы искривляются в кривой полуулыбке, где нет ни грамма радости. — Деньги? За стекло? — Она делает шаг ближе, не опуская монтажку. — Ты думаешь, я его ценю?
Хэнк моргает: — Ну... я думал, так правильно. Чтобы вы не злились.
— Злиться? — Она усмехается хрипло. — Слушай, милый, стекло — самое дешёвое, что у меня было. Его хоть вставить можно. А всё остальное...
Она не продолжает. Воздух сам дорисовывает синяки, шум семейных скандалов и запах дешёвого перегара. Пацаны молчат. Она выдыхает, сжимает монтажку так, что костяшки белеют: — Забери свои деньги. Мне от них легче не станет.
Хэнк опускает руку с купюрами — будто она оттолкнула его без касания. Ваня наблюдает за ней внимательно, с тем странным новым спокойствием, которое иногда приходит после долгой тряски. Он делает полшага к ней: — Если что-то надо будет... просто скажи. Не стекло, — он качает головой, — а другое.
Её взгляд цепляется за него на долю секунды. Но только на долю.
— Мне надо, чтобы вы ушли, — тихо говорит Женя. — И не трогали машину.
Пацаны кивают. Кто-то шепчет: «Сорян». Кто-то просто пятится к выходу из двора. Женя снова забирается внутрь, аккуратно закрывает дверь, где вместо стекла теперь зияет тёмная пустота. На мгновение пацаны слышат, как она тяжело выдыхает, словно снова падает в ту жизнь, от которой спряталась.
Они уходят. Но Ваня ещё пару секунд стоит, глядя на старый Volkswagen, будто пытается понять, почему он так зацепился за эту встречу. Потом разворачивается и догоняет остальных, но уже молча.
Ночь захлопывает за ними створку, оставляя двух уставших людей по разные стороны города и одно сломанное стекло, за которое никто не возьмёт деньги.
Она такая же потерянная, как он. Может, даже хуже.