Глава 1.
Утро пришло с ощущением сухости во рту и больной головой. Ваня с трудом поднялся, не помнил, как оказался дома. Последнее — свет, музыка, руки Влады на шее, смех, вспышка, чей-то голос.
Благо, он лежал в своей кровати. Даже без кроссовок на ногах, значит, смог разуться.
Заклеенная плакатами дверь внезапно открылась, скрипом ударяя по ушам Киса. В проёме появилась мама, с осуждением смотрящая на сына.
Лариса никогда не кричала на Ваню, будто и времени на это не было. Вырастить ребёнка без отца — сложно, а давать ему должное внимание практически нереально. Но сейчас... Ивана хотелось разорвать и посадить на цепь.
— Ты где шлялся? — строго начала она, оглядывая куртку на полу с каким-то напущенным отвращением. — Гулял, — хрипло ответил Ваня.
Лариса прошла по комнате, останавливаясь возле окна.
Лариса остановилась у окна, будто искала там ответ, который никак не мог дать ей её собственный сын. Свет раннего солнца ложился на её лицо жёсткими полосами, подчёркивая усталость, которой она давно научилась не замечать.
— Гулял... — повторила она тихо, но в этих двух слогах прорезалась такая сталь, что Ване захотелось спрятать голову под подушку. — Ваня, ты еле стоишь. От тебя пахнет... Она не договорила. Слова застряли — не то от страха, не то от разочарования.
Ваня отвёл взгляд. Комната казалась чужой: постель перекошенная, футболка, скомканная на стуле, плакаты на стенах будто наблюдали за ним. Всё вокруг напоминало о том, каким он был вчера, и как мало он помнил сегодня.
— Мам, я... нормально всё, — пробормотал он, чувствуя, как голос предательски дрожит.
Лариса сжала подоконник так сильно, что побелели пальцы.
— Тебя привела какая-то девушка, — она почти шептала, — а если бы она бросила тебя? На улице.
Глухая пауза. Ваня сглотнул, сухость стала ещё сильнее.
— Прости.
Она обернулась. В её взгляде было то, что он ненавидел сильнее всего — не злость, не раздражение, а испуг. Тот самый, от которого внутри всё сжималось до боли.
— Я не хочу терять тебя, сынок.
Он кивнул. Но объяснить... нечего. Он сам не понимал, что именно произошло, как оказался во дворе, кто довёл его до подъезда. Только обрывки — фиолетовые волосы, блеск кольца в носу, смех Влады, запах фруктового пара и взгляд, завораживающий. Тот, в котором тонешь.
Телефон на тумбочке дрогнул. Ваня краем глаза увидел имя: Влада.
Лариса тоже заметила вибрацию, но не спросила. Только шагнула к двери:
— Приведи себя в порядок. Поговорим позже.
Она вышла, тихо притворив дверь, и Ваня остался один. Комната качнулась. Он схватил телефон, разблокировал его дрожащими пальцами.
Сообщение: «Ты жив?))»
Он долго смотрел на эти два слова, как будто они были каким-то тайным кодом, который должен объяснить всю вчерашнюю ночь.
Набрал: «Не помню, как домой попал». — Он решил не писать о том, что мама ему уже всё рассказала. Не по-пацански как-то.
Ответ прилетел почти сразу, будто она сидела и ждала: «Я тебя довела. Ты думал, я тебя там брошу?»
Он выдохнул, не понимая, почему от этих слов внутри потеплело. Как будто она — не просто случайная девушка, за которой Кис увязался. Как будто между ними появилась ниточка.
«Встретимся?» — решился он.
Пальцы зависли над клавиатурой, он ждал. Три мигающие точки. И вдруг... «Вечером» — ответила Чернова.
Он ещё долго сидел, чувствуя, как внутри просыпается странное: тревога вперемешку с тянущим любопытством. Ему хотелось снова увидеть её.
День тянулся лениво, как будто что-то плотное стояло между Ваней и окружающим миром. Он сделал вид, что привёл себя в порядок: умылся ледяной водой, проглотил таблетку, привёл волосы в норму. Мама несколько раз заходила в комнату, но каждый раз уходила, увидев его сосредоточенное лицо, будто не хотела лишний раз тревожить.
А внутри у него всё крутилось вокруг одного: вечером.
Слово горело в голове как предупреждение и обещание одновременно. Ваня пытался отвлечься — включал музыку, листал ленту, даже вышел на балкон покурить одноразку, но дым только усиливал то странное ожидание в груди.
Часы на телефоне перевалили за восемь. Солнце тлело за домами, вытягивая тени.
Летний ветер приятно обдувал лицо Киса, который шёл на встречу с Владой. Он старался выглядеть брутальнее, равняясь на тех парней, с которыми вчера курили косяк. Он даже стрельнул пару сигарет у местного дяди, которого все звали Проповедником, хотя раньше почти не курил табак. Чаще тягал одноразки из киоска под шумок. Сейчас же пачка в кармане давала ощущение взрослости, будто прибавляла пару баллов к образу.
Влада стояла у заброшенного пирса, будто специально выбрала место подальше от людей. На фоне вечернего моря её фиолетовые пряди казались ещё ярче, чем ночью. Она заметила Ваню сразу, лениво махнув рукой, будто он опоздал, хотя пришёл раньше назначенного.
— Вышел из наркокомы, значит, — протянула она с лёгкой ухмылкой. Голос хрипловатый, будто после долгого смеха или долгой тишины.
Ваня подошёл ближе, стараясь не выглядеть взволнованным.
— Ты вчера... ну... спасибо, что довела, — выговорил он.
— Да ладно, — она пожала плечами. — Мы ответственны за тех, кого напоили.
Щёки у Вани вспыхнули, но он выдал что-то похожее на улыбку. Сбоку она выглядела совсем другой — не той ночной, шумной, с огоньками на ресницах, а спокойной, будто немного уставшей от всего этого мира.
— Мама не сильно ругала? — с какой-то, как показалось Ване, насмешкой спросила Чернова.
Он смял пачку сигарет в кармане, будто доказательство своей «взрослости» вдруг стало смешным.
— Да не, ей вообще плевать было, — он врал, хоть знал, что мама сильно расстроилась, — мы с пацанами и хуже бухали.
— Да ты алкоголик, Кислов.
Ваня дёрнулся. Как будто она всё видит.
— Да не... я ничего такого... — Расслабься, — Влада тихо засмеялась. — Я не следователь.
Она потянулась к нему, забирая сигарету из его пальцев, и подкурила её у себя. Дым медленно растворился в воздухе.
— Куришь теперь? — спросила она, глядя на него через тонкую струйку дыма.
— Иногда, — соврал он чуть увереннее.
Её взгляд был внимательным, цепким, будто она проверяла его на прочность. От него Ваня почему-то выпрямился, вдохнул чуть глубже.
— Слушай, — сказала она, отходя к самому краю пирса. — Ты вчера нормальный был. Забавный. Не как эти... — она махнула куда-то в сторону города, где фонари уже горели жёлтым. — Которые думают, что если у них есть машина родителей, то они короли.
— А ты? — вырвалось у Вани.
Она повернулась к нему. В глазах отражалось море.
— А я... — она чуть улыбнулась. — Я просто решила вчера немного потеряться.
Ваня хотел спросить — от кого? от чего? — но сдержался. Ниточка между ними была ещё тонкой, не хотелось дёрнуть её слишком сильно.
— Ты же не сказала, куда пойдём, — заметил он. — А мы никуда, — ответила Влада. — Здесь нормально. Тихо.
Она села на край пирса, свесив ноги над водой, и хлопнула ладонью по доскам, приглашая его рядом.
Ваня подсел. Сердце билось в ладонь.
Кис сглотнул. Тепло заползло под кожу.
— Ты... часто так... людей домой доводишь? — спросил он чуть шутливым тоном, пытаясь пошутить, но получилось больше нервно.
— Неа, — она покачала головой. — Вчера просто... Она замолчала. Ваня видел, как в её взгляде на секунду что-то меняется — словно внутри промелькнула тень, которую она тут же закрыла чем-то ярким, как тот же фиолетовый цвет волос.
— Просто хотелось выключить голову, — сказала наконец. — И ты оказался рядом.
Он посмотрел на неё внимательнее.
— А почему... ну... не получается без этого всего? — тихо спросил. — Без тусовок. Без вечеринок.
Влада усмехнулась — но в этой усмешке не было ни капли веселья.
— А у тебя получается? — спросила она.
Ваня хотел ответить «да», но слова застряли. Вспомнились те же пацаны, вчерашний дым, его попытки выглядеть взрослее, чем он был.
— Не знаю, — честно сказал он.
— Ну и я не знаю, — тихо ответила Влада. — Просто... иногда легче быть не собой.
Она смотрела на воду, и от её голоса по пирсу прошла слабая рябь, будто он тоже слушал.
— А кем? — спросил Ваня.
— Тем, кого не трогают, — сказала она. И выдохнула, будто сама удивилась, что сказала это вслух.
Она резко улыбнулась, будто пряча сказанное обратно:
— Всё, заканчиваем философию. Ты что, на психолога учишься?
— На двоечника, — буркнул он.
Она хмыкнула и ткнула его плечом.
— Получается.
Ваня засмеялся. Легко, впервые за сутки.
Но под этим смехом, ровно под грудной клеткой, появилось другое — тонкое, зыбкое чувство. Что она ему не просто нравится. Что он хочет понять её. И... быть рядом.
Влада не смотрела на него, но словно чувствовала каждую его мысль.
Тишина снова растянулась, тягучая, но не неловкая.
— Пойдём? — вдруг сказала она. — Я хочу показать тебе одно место.
Она поднялась, стряхнула с ладоней пыль досок и посмотрела на него так, будто делала выбор.
Ваня поднялся тоже.
— Куда? — спросил он.
Влада улыбнулась коротко, по-ночному.
— Ты увидишь.
Она пошла вдоль пирса, не оглядываясь, а он — за ней. И каждый шаг будто впечатывался в вечер.
Ваня чуть торопился, чтобы не отставать, и заметил, что она ни разу не повернулась — просто знала, что он идёт за ней.
Дома редели, становясь ниже и тише. Летний воздух густел запахом сухой травы и далёкого моря. Влада сворачивала в какие-то переулки, проходила под арками, которые казались входами в другие миры, и ни разу не сомневалась. Ваня пару раз хотел спросить, куда они идут, но каждый раз останавливался — чувствовал, что если спросит, волшебство рассыплется.
Через двадцать минут он понял, куда они приближаются. Заброшенный парк аттракционов.
Место, которое местные подростки сторонились, будто там жила сама память города: ржавая, хрупкая, забытая.
— Серьёзно? — выдохнул Ваня.
— Ага, — только и сказала она, легко перескакивая через упавшую секцию забора. — Тут никто не тусит. И никто не найдёт.
Он перелез следом. Трава по щиколотку, качели без сидений, карусель.
— Страшно? — спросила Влада.
— Нет, — немного соврал он.
— Правильно. Некому быть страшным.
Она провела его дальше, по узкой дорожке, где плиты расходились, как старые листы бумаги. Аттракционы выглядывали из темноты: ржавый поезд, застрявший на повороте; дом смеха, стёкла которого давно выбили подростки; облезлое полотнище на стене, где ещё угадывались цвета.
И — старый самолёт.
Он стоял как гигантский мертвец, носом уткнувшись в бурьян. Фюзеляж весь покрыт граффити: от кислотно-розовых надписей до странных рисунков, которые будто шептали свои истории. На крыле — огромная надпись чёрной краской, неровная, как сердцебиение: «Здесь всё ещё летают».
Ваня остановился, чуть приоткрыв рот.
— Жёстко...
— Красиво, — мягко поправила она. — Место честное.
Она подошла к маленькому ангару сбоку — низкое строение, бетон с отваливающейся штукатуркой. Дверь держалась на одной петле, словно ждала только её. Влада толкнула её плечом, и внутри развернулась тишина, пахнущая пылью и забвением.
— Мы тут раньше тусили, — сказала она тихо. — Когда мне десять было.
— С кем? — спросил Ваня.
— С теми, кто хотел спрятаться. Она пожала плечами. — Здесь можно было быть собой. Или кем угодно. Антураж подходящий.
Ваня зашёл следом. Внутри — бетонный пол, старые ящики, засохшая трава, вползшая через трещины. На стенах — граффити, больше детские, простые, но от этого ещё трогательнее.
— Я сюда прихожу, — сказала она, глядя куда-то в темноту, — когда всё летит к чертям, и я не хочу никого видеть.
— И сейчас ты... не хочешь никого видеть? — спросил он, осторожно, будто трогал стекло.
Она посмотрела на него. Глаза сияли, как будто внутри отражался весь ангар.
— Сейчас — хочу, — тихо сказала Влада.
И Ване показалось, что весь мир стал ближе на шаг.
— Ты странный сегодня, — произносит она, почти шёпотом. — Будто хочешь сказать что-то важное, но боишься.
Ваня проводит пальцем по надписи «Живи смело», размытой дождями. Краска стирается под его кожей, как оправдания.
— Я... — он сглатывает. — Есть девочка, которая мне очень нравится.
Влада чуть приподнимает брови. Не удивление — внимательность.
— Ну... и? Что мешает сказать ей?
Он усмехается, но устало. Взгляд тонет где-то в глубине ангара.
— Она... другая. Не такая, как все. И я... — он подбирает слова, будто каждое царапает. — Я ей не подхожу. Она мне не верит. И, может, правильно делает.
Влада слушает, не перебивает. Только плечи чуть напряглись, как струны, когда их трогает холод.
— Ты её любишь? — спрашивает она, и голос звучит удивительно ровно.
Ваня кивает. Но смотрит не на неё, а куда-то в сторону, будто боится, что взгляд выдаст правду с головой.
— Люблю, — тихо. — И это... чертовски сложно. Потому что она думает, что я легкомысленный. Что я слишком мал для неё.
Что... — он выдыхает тяжело. — Что я могу взять и уйти.
Слова падают между ними, как камешки в воду — без всплеска, только круги.
— А ты можешь? — шепчет Влада.
Ваня резко поворачивается к ней. В этом движении — оголённая боль.
— Нет. Если бы мог, уже давно бы ушёл. Но... — он улыбается криво. — Она даже не знает, что это о ней.
И только теперь, когда воздух сгустился, как в момент перед признанием, он видит, как Влада чуть отводит глаза. На долю секунды. Ровно настолько, чтобы сердце понять: она догадалась.
Но она делает вид, что не понимает. Спасает его от собственной откровенности.
— Значит... ты решил ей не говорить? — спрашивает тихо.
Он теребит край своей куртки.
— Она сейчас... не в том состоянии, чтобы слушать такие вещи. И я не хочу давить. Если скажу — ей станет хуже. А мне... — его голос срывается на почти невидимую искру боли, — мне и так достаточно просто быть рядом.
Влада смотрит на него внимательно, слишком внимательно.
— Ты хороший, Ваня. Слишком хороший, чтобы прятать такие чувства под чужим именем.
Он замирает. Всё внутри замирает.
— Ты... — он не успевает договорить.
Влада чуть улыбается — светло, но в глубине улыбки прячется что-то тёплое и хрупкое.
— Я ничего не знаю, — говорит она. — Просто чувствую.
И в этот момент заброшенный парк кажется не пустырём, а тихим укрытием. Местом, где правда может дышать, даже если вслух она пока не произносится.
Ваня смотрит на неё так, будто слова вот-вот сорвутся. Но он держит их. Бережёт.
А она делает вид, что этого не замечает. Бережёт его.