Глава 2.
Сегодня парни решили выбраться к воде. Рыбалкой это называлось лишь по привычке, потому что истинное удовольствие в этом знал только Боря, которого все звали Хэнк. Он уже месяц мучил чат бесконечными предложениями «пацаны, ну поехали», и вот — звёзды сошлись, лень отступила, а июльское солнце будто само подталкивало их к реке.
Кис шёл чуть позади, в голове клубился странный туман после вчерашнего. Мир казался мягче, как будто кто-то повернул яркость на телефоне. Он молчал, слушал, как Боря что-то вдохновенно рассказывает о блёснах и «правильной поклёвке», а Егор поддакивает через раз, больше занятый тем, как воду красиво разрезает ветер. Он почти всегда был где-то в себе — как будто у него в голове жил отдельный тихий мир, где не было шума, только тонкие ветерки мыслей. Иногда казалось, что он просто идёт за ними, потому что так легче, чем оставаться дома одному.
— Киса, ты глянь, какая гладь, — сказал Егор, когда они вышли к берегу. — Тут фоткать можно хоть что.
Ваня кивнул, хотя совсем не о воде думал.
Он стоял на тропинке, вдыхая запах нагретой травы и влажной земли, но перед глазами всплывали не камыши, а Влада, из-за которой сердце до сих пор билось чуть неровно. От этого стука ему хотелось одновременно улыбаться и спрятаться в свои плечи.
— Ты куда в последнее время пропал, Кис? — спросил Хэнк, уже раскладывая удочки на старой доске. — Мы с вами договорились же, что летом будем тусить каждый день, ты сам говорил... А потом бац — и тебя нет.
Ваня невнятно пожал плечами: — Ну, у меня планы поменялись. Недавно в «Медузе» был, — как бы невзначай бросил Ваня.
— Один? — не отставал Боря.
— Ну... — Ваня отвёл взгляд на реку. — Почти.
Егор ухмыльнулся, будто поймал важную ноту.
— Ага... Значит, почти. Девушка была?
— Да что вы... — Ваня хмыкнул, пытаясь отмахнуться. — Просто встретил знакомую.
— Чернова? — спросил Хэнк без всякой интриги, будто спрашивал: «Ты хлеб купил?»
Кис напрягся, но не от неожиданности. Другого ответа здесь и быть не могло.
Влада была как вывеска в этом городе. Её видели все. Её знали все. Из-за отца, из-за цвета волос, из-за того, что в Коктебеле чужих секретов не существует по умолчанию.
— Откуда ты знаешь? — осторожно спросил Ваня.
— А кого ещё ты мог встретить вечером там, около бара? — пожал плечами Хэнк. — Она же иногда туда ходит. И вообще... — он на секунду задумался. — У неё походка такая... узнаваемая.
Егор улыбнулся едва заметно. Почти грустно.
— Она вчера мимо меня прошла, — сказал он. — Как будто вся ночь на ней была надета, знаешь? Такая... усталая красота.
Кис от этих слов вздрогнул. Слишком правда.
— Мы просто пересеклись, — буркнул он.
Никто не поверил, но никто и не стал давить.
В Коктебеле не принято узнавать лишнее. Город привык, что каждый носит своё в кармане, и каждый делает вид, что не видит чужих трещин.
Хэнк занялся удочками. Егор сел ближе к воде, поглаживая мокрый гравий, будто успокаивал реку.
А Кис стоял, чувствуя, как внутри медленно поднимается тревога — тихая, липкая, едва ощутимая. Как туман перед штормом.
Телефон завибрировал.
Он уже знал, кто.
Сообщение: «Ты занят?»
Ваня выдохнул. И почему-то стало жарко в груди.
— Кислый, чего ты покраснел? — подметил Мел. — Пишет любовь твоя?
Ваня сразу не обратил внимания на обращение Егора, но когда до него дошло, то из уст вылетело: — Егор, не заебывай.
Егор не обиделся. Только перевёл взгляд на воду — в ней отражалось что-то зыбкое, как мысли, которые он редко озвучивал.
— Я просто спросил, — спокойно сказал он, — ты сам горишь весь.
— Да не горю я, — буркнул Кис, но голос прозвучал слишком резко, будто он пытался задушить что-то у себя внутри.
Телефон снова завибрировал. Егор краем глаза мельком посмотрел на экран — не навязчиво, а так, будто сам телефон попросил внимания.
На дисплее мигнуло: «Хочешь увидеться?»
Кис прикрыл экран ладонью.
— О, всё, пацаны, потеряли друга, — хмыкнул Хэнк. — Сейчас он уйдёт в закат и будет там нюхать фиолетовые волосы своей богини.
Ваня зыркнул:
— Харош, Боря.
Но от злости там было мало. Больше — растерянности. Такой, от которой внутри откручивается ключик, и ты даже не понимаешь, открывает он дверь или закрывает.
Егор протянул травинку, которую крутанул между пальцев:
— Если тебе надо идти — иди. Мы тут без тебя не умрём.
— Да мне не надо идти, — резко сказал Ваня.
Пауза.
Он сам почувствовал, как неубедительно это прозвучало. Как будто он спорил не с ними, а с собой.
Егор кивнул — тихо, без наезда. Просто понял. Выдох ветра над водой оказался громче слов.
Кис отвёл взгляд, снова взглянул на сообщение. Слова Влады разгорались в груди мелким огнём, который почему-то хотелось прятать, хотя он не обжигал, а наоборот — грел.
Он набрал: «Ща занят.»
Три точки. Пауза. «Поняла.»
И всё. Больше ничего.
Но от этой короткости у Вани что-то ёкнуло. Как будто кто-то закрыл дверцу старого шкафа — мягко, но окончательно.
— Бля... — прошептал он, сам не зная, чего именно ему сейчас так больно.
— У тебя всё норм? — тихо спросил Егор, уже без насмешки.
Самый простой, но самый точный вопрос.
Кис присел на корточки, схватил плоский камень, но не бросил — только держал, будто это единственная твёрдая вещь в мире в эту секунду.
— Я... не знаю.
Егор медленно кивнул.
Берег шумел, как будто слушал.
— Если хочешь, скажи, — предложил он. — Если не хочешь — тоже нормально.
Хэнк стоял немного в стороне, делая вид, что занят удочкой. Но даже он краем уха ловил тон.
Киса вдруг накрыло странным — как будто он стоял на границе двух миров: старого, где всё просто, и нового, где все мысли — острые, как ракушки под ногами.
Он сказал тихо, почти шёпотом, выдыхая каждую букву:
— Она нравится мне.
Егор кивнул сразу, как будто это было очевидно.
— Ну это видно, — спокойно ответил он.
— Ну... — Ваня царапнул ногтем камень. — Но я ей сказал, что другая нравится.
Егор слегка поднял голову — не удивлённо, а медленно, вдумчиво.
— А зачем?
Ваня хмыкнул криво, словно это был вопрос, на который и слов нет:
— Потому что... — он обжёгся горлом, — если она поймёт... если я ей правда скажу...
Он опустил взгляд.
— Я испугаюсь, наверное.
Егор смотрел на него мягко, без оценки. Вода катала волны.
— Бывает, — сказал он. — Бывает, что самое важное страшнее всего остального.