Глава 6.
День тянулся, будто кто-то растягивал его за жилы. Ваня ходил по комнате кругами: то садился, то вставал, глядел в окно на медленно ползущие по небу облака. Телефон лежал на столе — молчал. Она не писала уже третий час.
Он пробовал звонить. Пальцы дрожали, хотя он этого не замечал. Трубку никто не брал. Потом звонки перестали идти вовсе — как будто телефон выключили, как будто затушили свечу.
Ваня выругался тихо. И пошёл.
Дорога к дому Черновых была пустая, сонная. Солнце висело низко, красное, будто злое. Воздух пах пылью и жаром. Но у ворот уже было что-то не так.
Сначала он услышал голоса — рваные, нервные. Мужские и женские, перепутанные в одном страхе. Потом увидел машину скорой. Белый кузов сиял в лучах, как зубы хищника.
Ваня остановился. Мир встал вместе с ним.
Он подошёл ближе. По инерции. Как во сне, где ноги идут сами, пока голова кричит: «Не надо». Соседи сбились в кучку, гудели, как встревоженные осы. У забора стояла мать Влады. Она дрожала, как тонкая ветка, и закрывала лицо руками.
Ваня не слышал слов. Только шум. Как море, которое затянуло в себя всё человеческое.
И тут он увидел — выносят носилки. На них — тело. Слишком лёгкое. Слишком неподвижное.
Фиолетовые волосы выпали прядью, коснулись края простыни. Один цвет. Один штрих. Этого хватило, чтобы внутри него что-то рухнуло.
— Нет... — выдохнул он. Не голосом — воздухом.
Он хотел рвануть вперёд. Подойти. Сказать, что это ошибка. Что Влада не может так лежать — тихая, лёгкая, как бумага. Но кто-то из мужчин, стоящих возле калитки, выставил руку:
— Парень, нельзя.
Слово ударило по нему, как лопатой. «Нельзя».
Ваня стоял как вкопанный. Мир вокруг шёл, говорил, плакал, бежал. А он — нет.
Когда машину закрыли и увезли, он услышал собственное дыхание. Оно хрипело. Как будто он сам выносил из дома своё разбитое сердце.
Он не помнил, как дошёл до заброшенного парка. Солнце уже садилось, оставляя на ржавых каруселях длинные тени, похожие на растянутые руки.
Киса рухнул на старую скамейку. Достал из кармана косяк — тот, что собирался отдать ей. Зажёг.
Дым пошёл в лёгкие резко, как нож. Он закашлялся. И заплакал. Не всхлипывая, не прячась, а так, как плачут те, у кого внутри всё разорвалось: тихо, глубоко, без звука. Только плечи дрожали, будто кто-то ими управлял.
Он выкурил один. Потом второй. Руки тряслись так, что огонь едва попадал на кончик. Каждая затяжка была попыткой выключить реальность. Каждый выдох — признанием того, что ничего не выключается.
«Это я ей носил. Это меня она просила. Это из-за меня она...» — фразы цеплялись друг за друга, путались между собой.
Ваня уткнулся лицом в ладони. Весь парк растворился в сумерках, будто прятался от его боли. Даже ветер замер. Минуты текли как густая смола. Он сидел и курил, пока пальцы не онемели.
А когда косяки закончились, он остался один — с серым небом, с холодом в груди и с пустотой, куда можно было провалиться и не найти края.
В ту ночь он не вернулся домой. Сидел в парке, пока глаза не перестали слезиться, а реальность не стала похожа на чужой халат, в который его завернули без спроса.
Тогда умерла не только Влада.