Глава 5.
Подъезд дышал сыростью, будто сгнил изнутри. Лампочка над дверью мигала нервно, словно кто-то срывал с неё последние силы. Ваня поднимался по ступенькам тихо, но в каждом шаге чувствовалось что-то тугое, натянутое. Внутри него дрожала струна, которую тронешь — и полетит.
На третьем этаже, возле двери с облезшей цифрой «12», он остановился. Провёл пальцем по вздутой краске, отковырнул кусочек. Вдохнул глубоко, ровно. Снаружи он был как лёд. Внутри — кипел.
Просить он ненавидел. Тем более у такое.
Постучал.
— Кто там, блять? — голос Гены, вечно усталый и вечно будто на грани хохота.
Дверь приоткрылась, Гена высунулся в проём. Узнал Ваню мгновенно. Ухмылка расползлась криво, как будто увидел старого приятеля, с которым однажды делил сигарету на остановке и ни слова хорошего не сказал.
— Ты чё тут забыл, карамелька? — протянул он. — Схуя ли припёрся?
— Я от Влады, — коротко сказал Ваня.
Гена цокнул языком.
— А-а-а, ну понятно. К башке её дурной. Развела, значит. Не впервые.
Он хмыкнул, отступил в квартиру, жестом приглашая войти. Ваня не шелохнулся. Ждал. Гена пожал плечами и подошёл ближе, всматриваясь.
— Так, всё ясно. Трава ей нужна?
Ваня кивнул. Губы его были сжаты в тонкую нитку. Гена хрипло выдохнул, почти с жалостью.
— Убивается девка. Я ей сто раз говорил: «Тебе бы книжки, а не дымом лёгкие красить». А она смотрит как хуй на бритву. — Он копался в кармане, ворчал себе под нос: — То хуй не встал, то жопа убежала...
Нашёл. Достал небольшой плотный свёрток.
— Лови.
Протянул без пафоса.
— Скажи ей, чтоб не брала у всякого сброда. Пусть хотя бы у меня. — Он хмыкнул. — Я хоть не подсуну такую дрянь, от которой мухи ебутся или люди поперёк пизды рождаются.
Ваня взял свёрток, не мигая. Гена опять ухмыльнулся своей фирменной, чуть безумной ухмылкой, будто в голове у него целый зверинец фраз крутился. Он ткнул Ваню пальцем в плечо.
— И, пацан... Ты чё ходишь такой злой? У тебя это от травы или от Влады? — Гена фыркнул. — Потому что одно к другому приводит, хочешь ты того или нет.
Ваня промолчал. Этого ответа Гене хватило.
— Молодец, что не пиздишь попусту. Ладно. Давай, Кис. Передавай ей. — Он махнул рукой. — И сам не загружайся. Мир он и так гремит, как хуй в коробке — не подливай.
Дверь захлопнулась.
Ваня остался в подъезде. Смотрел на свёрток в руке, будто на уголь, который обжигает даже через бумагу. Делал он это не для себя. И от этого становилось только грязнее.
У ворот дома Влады он не постучал. Просто переложил пакетик через низкий забор, где между досок торчал ржавый гвоздь. Они договорились заранее: она придёт ночью, заберёт. Он не хотел видеть её в этот момент. Потому что видеть, как она вцепится в пакет, ему было бы тяжелее, чем врать матери.
На следующий день пацаны собирались у футбольного поля. Хэнк первым заметил что-то неладное.
— Киса где? — спросил он, ковыряя землю носком кроссовка.
— Сказал, дела, — пожал плечами Егор, устало глядя куда-то в сторону.
— Какие ещё дела? Да у него максимум дел — носки постирать, — буркнул Хэнк. Он замолчал, прищурился. — Ему чё, плохо? Он какой-то... не такой стал.
Егор молчал. Он долго смотрел на дорогу, будто ждал, что Ваня появится из-за угла. Но Ваня не пришёл.
Через два дня Ваня снова стоял у знакомой двери. Гена открыл быстрее, чем в прошлый раз.
— Да ты зачастил, кисулик, — сказал он, но без улыбки. Провёл взглядом по Ване, заметил круги под глазами. — Ебаный свет... Ты спишь вообще? — Нормально, — бросил Ваня.
Гена достал траву. Потом замолчал, словно что-то прикинул в голове, и спросил:
— Слышь... Она у тебя чё, «снег» стала выпрашивать?
Ваня дёрнулся. Гена понял без слов. Сплюнул в сторону.
— Пиздец. Вот это дерьмо я ей не дам. И ты тоже не вздумай тянуть. Иначе у вас обоих мозги вытекут через уши.
Ваня сжал кулаки. Гена видел — пацан злится, но злость эта не против него. Она скорее как дым, который копится внутри и ищет трещину, чтобы вырваться.
— Держи пятку. И передай ей — про кекс пусть даже не заикается. Не дам я ей это говно, понял?
Ваня кивнул. Гена смотрел на него долго, почти цепляясь взглядом.
— Ты сам вляпаешься. Я тебе говорю как человек, который всё это уже проебал.
Но Ваня уже разворачивался.
Ночью Ваня сидел на кухне. Светильник над столом давал слабый золотой круг. Всё вокруг казалось чужим, будто он живёт в квартире, которую снял временно и вот-вот должен покинуть. Перед ним стояла кружка чая. Остыла давно. В кармане лежал свёрток. Второй за два дня.
«Я просто помогаю», — думал он. — «Она же... одна. Она погибнет без меня».
Он прокручивал сцены, как плёнку. Влада улыбается. Влада тянет руку за косяком. Влада шепчет ему на ухо: «Ты самый нормальный тут, Киса».
И его тянуло к ней так сильно, что дышать становилось больно. Он знал: всё это заканчивается плохо. Но всё равно шёл.
В тот вечер она вышла раньше. Стояла у забора, капюшон накинут, волосы спрятаны. Тень от фонаря ложилась ей на лицо, делая его ещё тоньше, чем было. Ваня протянул пакет. Она взяла. Пальцы её дрожали. Глаза блестели болезненно ярко.
— Спасибо, — сказала она тихо.
— Ещё раз попросишь что-то серьезнее — я не приду, — бросил он.
Она улыбнулась. Та улыбка, которую он ненавидел и любил одновременно.
— Не сердись, Кис... Я просто хочу забыться.
Он развернулся и ушёл, пока она не успела попросить что-то ещё. Сам он знал: придёт всё равно, если попросит