Глава 4.
Коктебельская ночь натягивалась на город, как тёмная ткань с блёстками приглушённых вывесок. Клуб «Фата» жил своим вечным биением: басы подрагивали в стенах, запах пота, алкоголя и чего-то сладко-жгучего висел под потолком, будто кто-то развесил невидимые гирлянды из дурманящего дыма.
Влада пришла раньше Вани. Накрылась капюшоном, выбрала самый затемнённый угол и старалась не пересекаться взглядом ни с кем из знакомых. С тех пор как отец всё чаще заглядывал в её жизнь, как строгий тень-надзиратель, она научилась прятаться, даже когда казалось, что её никто не ищет. Сегодня даже поменяла геолокацию, позвала Киса не в «Медузу».
Ваня появился спустя минут двадцать. Худой, чуть взъерошенный, раздражённый всем миром — и собой особенно. Он нашёл её взглядом как будто сразу, сел рядом, почти не сказав ни слова.
Музыка вокруг свистела, как ветер между обломков домов, но между ними — тишина.
Влада пододвинулась ближе, на секунду задержалась взглядом на его лице.
— Ты какой-то... чужой, — тихо сказала она. — Опять думаешь о чём-то тяжёлом?
— Я всегда о чём-то тяжёлом, — отрезал он. — Это нормально.
Она улыбнулась криво. Пальцы её дрожали. Не от холода.
— Хочешь... расслабиться? — она достала из кармана маленький пакетик с измятой травой. — Просто косяк, лёгкий.
Ваня взглянул на неё сбоку. Якобы равнодушие, которое всё равно выдавало страх и любопытство, смешанные в странный коктейль.
— Если только косяк, — промямлил Кислов, но в голове всё ещё роились сомнения.
Влада выдохнула, будто этот вздох был ей важнее самого предложения. Они вышли на задний двор клуба: облупленная стена, мусорный бак, свет от одинокой лампочки, которая мигала так, будто собиралась умереть прямо у них над головой.
Она закурила первая, передала. Ваня взял. Сделал затяжку — неуверенную, но не первую в жизни. Дым обжёг горло.
— Мягкий, — выдавил он.
— Угу. Хороший. Генкин, — сказала она машинально.
Он дёрнулся.
— Генкин? Это кто?
— Потом. — Она махнула рукой. — Ты расслабься. А то ходишь, как пружина, которую забыли отпустить.
Дым кружился вокруг их лиц, как маленькие тени. Влада смеялась чаще обычного. Говорила быстро, сбивчиво, будто цеплялась за каждую мысль, чтобы не провалиться куда-то под собственные шаги. Слово за слово — и становилось ясно: она уже не просто балуется. Она тонет. А ей кажется, что плывёт.
Ваня слушал и молчал. И где-то среди этого дыма заметил внутри себя странное чувство: желание ещё. Ещё затяжку, ещё лёгкость, ещё секундное ощущение, будто мир перестал давить.
Он испугался. Но сделал вид, что нет.
Утром город проснулся раньше них. А ближе к обеду по местным чатам поползло фото: Влада, чётко узнаваемые фиолетовые волосы, и в пальцах — косяк. Кто-то снял вчера на заднем дворе клуба. Кто-то слил её, и ей казалось, что это та же девушка, что сфоткала её в «Медузе». Но это было уже неважно.
Это фото пролетело через Коктебель быстрее ветра. И вечером на Владиных окнах защёлкнули ставни: домашний арест. Отец орал так, что весь двор стих.
Она написала Ване коротко:
«Принеси. Пожалуйста. Через забор. Мне нужно. Я не выдержу без этого.»
Он долго смотрел на экран. Сердце билось как в драке.
Потом спросил:
«Где взять?»
Ответ пришёл сразу:
«У Гены. Я дам тебе его место. Он не обидит».
Ваня выключил телефон и долго сидел в тишине комнаты. Трава всё ещё оставляла в нём маленький тёплый след, будто кто-то внутри дунул на угли.
Он понимал, что делает шаг туда, где дороги назад нет.
Но сделал.
Потому что Влада просила. И потому что ему нравилось то чувство лёгкости, которое она принесла ему в ту ночь.
И так начиналось их падение — медленное, тихое, как снег, который ложится на крышу и не шумит.