31
Под утро они вернулись домой из больницы. Город был серым, почти пустым, будто ночь так и не отпустила его до конца. В машине мама вела себя молча, крепко сжимая руль, иногда бросая быстрые взгляды на дочь, словно проверяя, здесь ли она вообще.
Легкое сотрясение. Слова врача звучали отдаленно, как через толстое стекло. Она кивала, соглашаясь, но внутри все было ватным, рассыпавшимся. Мысли не складывались, чувства не оформлялись. Только тупая усталость и тяжесть в голове.
Дома Рина разулась машинально, не помня, куда поставила обувь. Прошла в свою комнату, бросила куртку куда-то на стул, или мимо. Ей было все равно. Мир ощущался нереальным, будто она двигалась внутри сна, где все происходит без ее участия.
В ванной Рина включила душ и сразу села на пол, прямо в одежде. Потом все-таки стянула с себя вещи, медленно, не глядя, и подставила плечи под горячую воду.
Вода шумела громко, заполняя пространство, заглушая все остальное. Она сидела, обняв колени, прислонившись спиной к холодной плитке. Капли стекали по волосам, по лицу, смешивались с тем, что могло быть слезами, а могло и не быть. Рина уже не различала.
Голова ныла глухо и настойчиво. Каждое движение отзывалось тяжестью. Мысли приходили обрывками. Вспышки света, шум, крик, кровь на щеке, выстрел. Потом пустота.
Она не плакала. Просто сидела под водой, долго, слишком долго, будто надеялась, что если не встанет, если не выйдет из этого шума, то все случившиеся останется где-то по ту сторону занавески душа.
В этот момент Рина не думала ни о Кисе, ни о Меле, ни о Локоне и ни о Рауле.
Только о том, как сильно хочется исчезнуть хотя бы на пару минут. Не умереть, не убежать, а просто перестать чувствовать и помнить.
Вода продолжала литься. А Рина все сидела.
На следующий день кухня была тихой и слишком светлой.
Солнечный свет пробивался сквозь шторы, ложился на стол, на кружки, на тарелку с едой, к которой Рина так и не притронулась по-настоящему.
Она сидела напротив мамы, ссутулившись, в большой домашней кофте. Вилка в руках двигалась механически. Рина ковыряла еду, перекладывала кусочки с места на место, будто выполняла какое-то бессмысленное задание. Аппетита не было вовсе, и даже само понятие «есть» казалось чужим.
Мама время от времени смотрела на нее. Не прямо, украдкой. В этих взглядах было слишком много тревоги, чтобы Рина могла ответить на них.
Та ночь вспомнилась плохо. Не целиком, не последовательно, обрывками. Шум, свет, резкое движение, боль в голове. Чей-то голос, который она не могла точно вспомнить. Даже лица путались, будто их стерли наполовину. Она знала, что что-то случилось, что было страшно, но само это «страшно» существовало без деталей.
Рина пыталась ухватиться за воспоминания, но они ускользали. Чем сильнее она старалась вспомнить, тем сильнее начинала болеть голова. Мысли рассыпались, и Рина снова возвращалась к тарелке, к этому бессмысленному ковырянию, как к единственному, за что можно было зацепиться.
— Поешь хоть немного, — тихо сказала мама.
Рина кивнула, почти автоматически. Поднесла вилку ко рту, но так и не смогла заставить себя сделать укус. Отпустила руку обратно.
Она чувствовала себя пустой и какой-то неправдоподобно легкой, будто часть ее осталась там, прошлой ночью, и так и не вернулась домой.
Следующие два дня Рина почти не выходила из комнаты.
Она лежала на кровати, уставившись в потолок, не включая свет и не беря телефон. Вставала только по жесткой необходимости. В туалет, иногда за водой и сразу возвращалась обратно.
Ничего не делала. Не читала, не слушала музыку, не писала никому. Просто лежала, часами, будто время перестало существовать, а мир сузился до размеров комнаты и собственного дыхания.