Нить, сплетенная морем

Возвращение в деревню было не триумфальным, а похоронным. Несли не только тела погибших дозорных. Несли Нейар.

Нетейам не позволил никому другому взять её. Он шёл по пояс в воде, бережно неся её на руках, её голова лежала у него на плече, длинные мокрые дреды спускались, как синие водоросли. Он не обращал внимания на боль в своём плече, где осколок скалы впился глубоко в мышцу, оставляя кровавый след в воде. Всё его внимание было приковано к её бледному лицу, к едва заметному трепету век. Она была холодной, как глубина, и легкой, как пустая раковина.

Ронал встретила их на берегу. Лицо знахарки было маской профессионального спокойствия, но глаза, идентичные дочерним, выдавали ураган страха и ужаса. Она молча провела Нетейама в свой халап, застланный свежими циновками.

– Положи её здесь. Аккуратно. – Голос Ронал дрожал лишь на полтона.

Он опустил Нейар, его пальцы не хотели разжиматься. Лишь когда Ронал твёрдо положила свою руку поверх его, он отпустил. Мать тут же принялась за работу: прислушалась к дыханию, приложила ухо к груди, провела пальцами по вискам дочери. Её лицо становилось всё мрачнее.

– Она зашла слишком далеко, – прошептала Ронал, больше для себя. – Слишком глубоко в чужую боль. Она... потеряла себя там.

Нетейам стоял на коленях рядом, беспомощный, чувствуя, как его собственная рана пульсирует в такт его яростному сердцебиению.
– Что с ней? Что я могу сделать?

– Ничего, – резко сказала Ронал, но потом смягчилась, увидев его лицо. – Ты уже сделал. Ты принёс её домой. Теперь она сама должна найти себя. Её душа блуждает в океане, который она призвала. Она должна вспомнить дорогу назад. – Мать достала пузырёк с густым, фосфоресцирующим маслом. – А твоя рана?

– Неважно, – буркнул он, даже не взглянув на плечо.

–Важно, – возразила Ронал. – Если начнётся гниение, ты будешь ей не защитником, а обузой. Садись.

Он позволил ей обработать рану – её прикосновения были быстрыми, точными и безжалостно болезненными. Он стиснул зубы, глядя на лицо Нейар. Она не приходила в себя.

В халап вошли другие. Сначала То’ронакан и Джейк, их лица были изрезаны усталостью и грязью. Потом, робко, просунулись головы Ло’ака, Тук и Кири. У Тук на глазах блестели слёзы. Кири молча подошла и села у изголовья Нейар, положив свою маленькую руку на её лоб. Выражение её лица было сосредоточенным, будто она прислушивалась к чему-то далёкому.

– Она ещё не вернулась, – тихо сказала Кири. – Она... слушает песню тулкуна. Того, кто пришёл на помощь. Он поёт о боли.

Ронал взглянула на Кири с новым интересом и надеждой.
– Можешь ли ты... позвать её?

Кири покачала головой. – Её песня переплелась с его. Я могу только… быть якорем. Чтобы она помнила, где берег. – И она закрыла глаза, её дыхание стало глубоким и ровным.

Нетейам не понимал всего этого. Духи, песни, блуждающие души - для него, воина, мир был проще: враг, друг, удар, защита. Но сейчас этот невидимый мир был самой главной битвой. И он чувствовал себя абсолютно бесполезным.

Джейк положил руку на его здоровое плечо. – Ты спас её жизнь там, на берегу. Если бы не ты, её не было бы здесь, чтобы бороться.

– Но она боролась за всех нас, – хрипло произнёс Нетейам. – И заплатила за это. А я.. – Он не договорил.

– Ты был её щитом, – сказала Нейтири, входя внутрь. Её взгляд скользнул с сына на Нейар, и в её глазах мелькнуло глубокое понимание. – Иногда это самая важная роль. Теперь мы все будем её щитом, пока она не найдёт путь назад».

Дни слились в мучительную череду. Нейар лежала без движения, лишь изредка её губы шептали что-то неслышное, а пальцы дёргались, будто она плыла во сне. Ронал и Кири дежурили рядом почти постоянно. Кири иногда говорила обрывки того, что «слышала»: «...темнота, но не страшно... много голосов... она ищет тишину...»

Нетейам приходил каждый день. Сначала ему было неловко, он просто сидел у входа, чувствуя себя чужаком на священной для них церемонии ожидания. Но постепенно он стал приносить вещи: свежую воду, идеально гладкие камни с пляжа, пучок тех самых светящихся водорослей, которые она любила. Он молча клал их рядом. Однажды Ронал взглянула на него и просто кивнула, разрешая подойти ближе.

Он сел у ложа, на то место, где обычно сидела Кири, когда та уходила отдохнуть. Он смотрел на Нейар. На тонкие синие губы, на тени под глазами, на безжизненно лежащие ресницы. Он вспоминал её в пещере – сильную, уверенную, с глазами, полными тайн и вызова. И его охватывала такая ярость бессилия, что ему хотелось рвать и метать.

Вместо этого он начал говорить. Тихим, срывающимся голосом, которого стыдился бы, если бы кто-то услышал.
«Ты должна вернуться, — говорил он. — Ты не можешь остаться там. Твой океан здесь. Твой клан. Твой... твой упрямый ученик, который, чёрт возьми, наконец-то научился чувствовать течение и не хочет, чтобы его наставница сбежала в какую-то дурацкую песню тулкуна».
Он брал её руку – холодную, безвольную – и сжимал в своей, пытаясь передать хоть каплю своего тепла, своей жизни.
«Ты сказала, я – часть клана. Ты не можешь сделать меня частью, а потом исчезнуть. Это нечестно. Я... – он замолчал, подбирая слова, которых никогда раньше не говорил. – Мне нужно, чтобы ты вернулась. Я не знаю, как это объяснить. Но это так».

Он говорил о тренировках, о том, как Ло’ак снова попал в неприятности, о том, что Кири и Туките скучают по ней. Он говорил о своём гневе, о своей растерянности, о странном чувстве, которое зародилось в пещере и теперь разрослось, как коралл, заполняя все пустоты внутри него.

На пятый день, глубокой ночью, когда у её ложа дежурил только он, её пальцы в его руке дрогнули.

Он замер, не веря. Дрожь повторилась. Слабый, едва уловимый спазм. Затем её веки затрепетали. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, как человек, вынырнувший из глубин.

Нейар открыла глаза.

Они были туманными, невидящими, полными той самой синей бездны, в которой она блуждала. Она медленно перевела взгляд на его лицо, склонившееся над ней. Долгие секунды в них не было узнавания. Потом туман рассеялся. Сфокусировался. На нём.

– Нетейам... — её голос был хриплым шёпотом, как скрип сухого песка.

Он не смог вымолвить ни слова. Он просто сжал её руку сильнее, и его собственное дыхание перехватило.

– Ты... всё ещё шумишь, — прошептала она, и в уголке её рта дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. – Я слышала...твой голос. Сквозь песню тулкуна. Он был... самым громким.

И тогда он понял. Он был её якорем. Не тихая Кири с её духовными нитями. Не мудрая Ронал. Его голос, его неловкие, яростные, искренние слова стали той нитью, за которую она уцепилась и потянулась из бездны.

Она медленно подняла свободную руку и слабо коснулась его повязки на плече.
– Ты ранен.
– Пустяк, — тут же отмахнулся он. — А ты...
– Я вернулась, – закончила она за него и закрыла глаза, но уже не в беспамятстве, а в истощении. Её пальцы всё ещё лежали на его повязке. – Спасибо, что позвал.

Он не отпускал её руку до самого утра, пока Ронал, застав их так, не рассыпалась в тихих благодарностях Эйве и не велела ему наконец пойти отдохнуть. Он вышел на рассвете, и первый луч солнца упал на его лицо. Боль в плече была острой, но в груди было что-то новое – не ярость, не тревога. Хрупкое, едва родившееся чувство, похожее на тишину после бури. И понимание, что их связь, та самая, о которой она говорила в пещере, прошла через огонь и глубину и вышла по другую сторону – прочнее стали и глубже самого океана.