2 глава
— У тебя что, денег на станок и пену для бритья нет, Милохин? — просипела я неожиданно пересохшим горлом.
— Моей девушке нравится щетина, — красивые губы еще сильнее изогнулись в насмешке.
— А, ну да, твоей девушке…, — протянула я неприязненно.
Уперлась рукой в его плечо и попыталась оттолкнуть слишком близко стоящее мужское тело:
— Отодвинься от меня, Милохин. И можешь потратить свой драгоценный заряд на звонок ремонтникам — ты последний человек на планете, кому я позволю спасать себя от паники.
— Что так, Оладушек? Раньше ты прекрасно бегала ко мне прятаться от своих ужасов и тараканов в красивой головке, — хмыкнул гад в ответ.
Но все-таки отступил на полшага, позволив мне облегченно вздохнуть.
— Милохин, прекрати называть меня этим дурацким прозвищем! — процедила я, решив не отвечать на провокационное заявление.
Да, было время, когда я с писком неслась в его объятия, стоило чего-то испугаться. Обнимала руками за узкую талию. Крепко прижималась к горячему телу и прятала лицо на его широкой, пахнущей потрясным парфюмом груди.
Он тут же бросал все дела и принимал меня в свои объятия. Начинал гладить по волосам и спине, шептать что-то успокаивающее, и мои страхи тотчас отступали. Становилось спокойно и легко. Особенно, когда его руки начинали не только поглаживать, и не только спину…
Было время, да. Но своим поступком ты навсегда потерял право утешать меня, Милохин!
Не удержалась, съязвила:
— Пусть твоя подружка, любительница некрасивых бород, за помощью к тебе бегает. Мне и без тебя есть к кому обратиться.
— Да ладно, некрасивых, — хмыкнул этот гад, сверкнув в полутьме глазами и не заметив моих слов про «есть к кому…" — Девушкам моя щетина очень даже нравится.
Да уж, я заметила, как эта курица Аурика тебя глазами поедала! Словно прямо там, в фойе, была готова сразу и на всё согласиться!
Пока я злилась и поджимала губы, вспоминая как эти двое недавно любезничали, небритый кумир фифочек с ресепшен решил не униматься.
Лениво поинтересовался:
— Так что, если в полутемном замкнутом пространстве с ограниченным доступом кислорода у тебя начнется паническая атака, мне не обращать на это внимания, Оладушек?
Вот зачем, зачем он сказал про замкнутое пространство и ограниченный доступ кислорода, а?!
Стоило это представить, как мои глаза заслезились. Воздуха вокруг стало как будто в разы меньше. Руки затряслись, колени обмякли…
Я судорожно стиснула пальцы, и начала с силой втягивать в себя воздух, в ужасе, что через секунду он закончится…
— Юля! Юль, ты чего?! — донесся до меня знакомый голос.
Следом меня крепко обняли. Чуть встряхнули и подули в лицо.
Приятное у Дани дыхание. Чистое, свежее, с легким привкусом его любимой мятной жвачки. Мне оно так нравилось, что иногда я специально прижималась губами к его губам и ловила его выдохи. Или просила подуть на меня.
Он смеялся надо мной и обзывал извращенкой, но послушно дул.
Как-то я прочитала в одной умной книге, что если женщине нравится дыхание партнера, то это точно ее мужчина, подходящий по всем показателям.
Тогда я просто посмеялась, потому что и без того знала, что Даня мой мужчина. Только мой.
Мне казалось, что он тоже так считает. Что я его, а он мой.
Но оказалось, что казалось…
— Юля, маленькая, я пошутил. Здесь хорошая приточная вентиляция — я отлично знаю эту модель лифтов, — голос Милохина стал еще тревожнее.
— Откуда ты знаешь? — промямлила я, жадно хватая пахнущий Даней воздух.
— Моя компания была поставщиком. Все лифты, установленные в этом здании, я лично притащил из Америки.
— Ты притащил?! — от удивления у меня даже дурнота начала проходить — он же раньше другим занимался. Когда мы были с ним…В глазах начало проясняться, и воздуха вокруг как будто стало побольше. Я глубоко вздохнула, приходя в себя.
— Моя компания притащила — я поставляю лифты и эскалаторы строительным подрядчикам, — Даня еще раз тряхнул меня и внимательно всмотрелся в мое лицо.
Растянул губы в ядовитой улыбочке:
— Ну что, будешь приходить в себя, Гаврилина?
— Я в полном порядке. Так что, убери лапы! — я выпрямилась и дернулась, чтобы вырваться из его объятий.
Чуть помедлив, Даня все-таки отпустил мою талию. Шагнул назад, прислонился к стенке и достал телефон. Словно забыв о моем присутствии, одной рукой принялся нажимать кнопки. Во второй так и держал свой букет.
Я тоже оперлась лопатками на стенку и, прикрыв глаза, украдкой его рассматривала.
За два года он почти не изменился. Все такой же широкоплечий, подтянутый и смазливый. Только в уголках глаз появились маленькие морщинки, да между бровей залегла складка.
Еще волосы стали длиннее.
«Наверное, это тоже нравится его девушке, как и дурацкая щетина!» — подумала я с непонятным раздражением. Сама себя одернула — какая мне разница, что там в Милохине кому нравится. Он сам по себе, я сама по себе. Без вариантов!
Настроение опять стремительно поползло вниз. Я переступила с ноги на ногу и ядовито проскрипела:
— Может все-таки позвонишь насчет поломки, а, Милохин? Раз уж именно твоя компания поставила этот некачественный лифт, может твои подчиненные и вытащат нас отсюда?
— Не вытащат. Мне уже написали, что во всем районе отключили электричество. Авария.
— И ты молчал? Ничего мне не сказал! — ахнула я и даже руками всплеснула от возмущения.
— Во-первых, что бы это изменило? А во-вторых, я узнал об этом секунды четыре назад. Узнал и сказал, — Даня быстро глянул на меня и спрятал телефон в карман.
Встал, перекрестив ноги и откинув затылок на стенку. В руках все так же бережно держал конус из крафтовой бумаги.
— Кому цветочки? — поинтересовалась я после паузы как можно небрежнее. И лицо сделала такое скучающее, чтобы сразу стало понятно, что спрашиваю исключительно, чтобы поддержать разговор. А так-то мне совершенно однофигственно, кому он веник тащит.
Темная бровь насмешливо приподнялась. Голубые глаза сверкнули и с любопытством пробежались по моему лицу.
На красивых губах снова расцвела довольная улыбочка. Даня отлепился от стены, качнулся ко мне, и в тесном помещении лифта вдруг стало ужасно жарко.
Наклонил голову набок и насмешливо поинтересовался:
— Что за нескромный вопрос, Гаврилина?
Я поджала губы, а Милохин хохотнул и издевательски протянул:
— Ну ладно, чтобы ты не лопнула от любопытства, отвечу — эти цветы женщине. Красивой, умной и доброй. Идеальной. И она меня очень любит, а я её.
— О как! И что, когда свадьба? — еще небрежнее, чтобы скрыть, как меня уязвили его слова, поинтересовалась я.
Презрительно фыркнула:
— Только прости, поздравлять с будущим счастьем не стану. Скорее, посочувствую твоей избраннице.
— С чего бы тебе кому-то сочувствовать? — в голубых глазах вспыхнул издевательский огонек. Уголок рта зло дернулся. — Это, скорее, тебя можно пожалеть, Гаврилина. Не удержала ты свое счастье.
— Что?! — взвизгнула я, отлепляясь от стены. В горле от его слов мгновенно пересохло, а в глазах, наоборот, стало влажно. — Меня пожалеть?! Я не удержала счастье?!
В висках больно застучали острые молоточки. От обиды меня затрясло и даже защемило сердце.
— Ты, Милохин… Ты подлый, бессовестный, лживый…, — я умолкла, не находя подходящих слов. Только в ярости смотрела в наглые голубые глаза и беззвучно открывала и закрывала рот. — Ты не смеешь мне такое говорить!
— Не тебе предъявлять мне претензии, Гаврилина! Тем более, обвинять в подлости, — рявкнул Даня и опасно сузил глаза. — Два года назад ты вильнула хвостом и исчезла. Свинтила, даже не потрудившись что-то объяснить!
От возмущения я начала задыхаться. Зашипела:
— Я свинтила?! Я застукала тебя в постели с другой женщиной!
— Что?! — Даня посмотрел на меня с таким изумлением, что я даже растерялась. Вот актёр! Это же надо, так изобразить невинность!
— Юля, я никогда не изменял тебе, — вдруг произнёс он тихо и растерянно.
Шагнул ещё ближе, так что в тесном пространстве лифта стало совсем жарко.
— Никогда. Ты совсем, что ли?! Я ведь тогда только о тебе думал… Одной тобой дышал…
«Ну да, обо мне ты думал!» — хотела я выплюнуть презрительно. Но заглянула в его голубые, с расширенными зрачками глаза, и передумала.
Вместо этого неуверенно повторила:
— Ты был с другой. У себя дома… Скажешь, мне это приснилось…?
Мы тогда не жили вместе. Хотя я часто оставалась у Дани ночевать, и ключ от его квартиры у меня был, но о том, чтобы к нему переехать разговора не было. Да и квартира была не его.
— Я здесь временно, — объяснил Даня, когда первый раз привел меня в огромную сталинскую двушку с четырехметровыми потолками, заставленную старой темной мебелью.
В большой комнате жил круглый стол, застеленный белой кружевной скатертью. В углу скромно жалась горка с посудой, рядом черное пианино с пожелтевшими клавишами из слоновой кости.
Еще был огромный кожаный диван. Старинный монстр, словно украденный из музея, но на деле оказавшийся очень удобным. Крепким, достойно выдержавшим все бесчинства, которые мы с Даней на нем устраивали.
А мы устраивали… Такое, что даже сейчас, глядя в лживые голубые глаза я начала краснеть, вспомнив, что Даня со мной проделывал на этом диване. Еще в спальне, на тоже старинной кровати… И в кухне… В ванной… Ой, мамочки, нашла о чем вспоминать!
— Юль, ты о чем говоришь? — вырвал меня из прошлого недовольный голос.
Милохин подался вперед и ладонью обхватил сзади мою шею. Потянул к себе, так что наши лица оказались почти вплотную друг к другу. Прищурился:
— Объясни, в чем ты меня обвиняешь?
— В измене, Милохин, — проскрипела я. Горло сдавило спазмами, а в груди стыл лед и одновременно что-то горело. Обида и ненависть, которые, оказывается, никуда не делись. Вот ведь, а я была уверена, что за два года все остыло и растаяло!
Ну а мой День Вселенской Скорби — он вовсе не про Даню Милохина. Он про всех мужчин этого мира, предателей и изменщиков.
Тем более, что для моей Катюни двадцать восьмое декабря тоже был днем скорби. Пять лет назад ее тогдашний парень повернулся и молча ушел в снежную пелену, когда Катя сказала ему, что беременна. Ушел и больше не вернулся.
Наверное, это просто день такой, когда недостойные нас мужчины уходят из нашей жизни.
Без меня Катюня эту дату никак не отмечала. Да и некогда ей было — на следующий год у нее уже был четырехмесячный Мишка, не дающий ей ни скучать, ни праздновать.
Но когда два года назад и со мной двадцать восьмого декабря случилось мужское предательство, мы с Катюней решили, что это знак.
Назвали этот день каждая по своему, и стали отмечать. Два раза отметили, сегодня собирались третий.
Правда, Клара мне с утра накаркала, что на «попойку» я не попаду, потому что с ангелом на седьмом небе застряну…
— Ты мне изменил с какой-то… Я вас видела вместе в постели, — я вскинула голову и с силой закусив губу уставилась в недоверчиво глядящие на меня глаза. — У тебя дома. Как раз в этот день, ровно два года назад.
Недоумения в устремленном на меня взгляде стало еще больше.
Даня покачал головой и засмеялся:
— Ты что-то путаешь, Юль. Не было такого.
— Не было?!
Я набрала побольше воздуха в грудь, подняла руки и толкнула его в грудь.
— Отодвинься, Милохин, мне противно с тобой рядом стоять! Врун и трус, боящийся признаться в своей подлости.
Даня послушно отступил. Снова оперся спиной на стенку лифта и со своего места принялся пилить меня глазами.
— Может расскажешь, как все было, Гаврилина? А то я даже не в курсе, что подлец, трус, и рога тебе наставил, — произнес насмешливо. Поднял свой крафтовый конус к лицу и демонстративно понюхал цветочки.
«Наверное представляет, как подарит их своей идеальной женщине», — подумала я злобно и вдруг выпалила, хотя вообще не собиралась ничего ему объяснять:
— В тот день ко мне в институт пришла твоя мать. Нашла меня возле аудитории, где шел экзамен, и сказала, что желает со мной поговорить.
Я замолчала, вспоминая, с каким презрением холеная, стильно одетая женщина с бриллиантами на пальцах и в ушах разглядывала мои дешевые джинсы и свитерок, купленный в секонд-хенде.
Да одни ее перчатки, которыми она снисходительно, как собаку, похлопала меня по плечу на прощание, стоили дороже, чем вся моя одежда.
Я тогда очень ясно увидела, в чем сила таких, как она, женщин. Даже без ее последующих объяснений.…
— Пришла и что?
— Объяснила мне, из какой ты, на самом деле, семьи, Данил Милохин… Рассказала, где мое место относительно тебя. Ты-то, оказывается, и тут меня за нос водил, — я вскинула презрительный взгляд на его красивое, искривившееся в странной гримасе лицо. — Врал мне, что обычный менеджер, а оказалось…
— Что именно оказалось? — Милохин хмыкнул и, кажется, зевнул, прикрывшись букетом для своей идеальной женщины.
Скучно тебе мои претензии выслушивать, да?
— Ничего, — буркнула я. Замолчала и отвернулась, жалея, что вообще начала с ним объясняться. Зачем я пытаюсь что-то ему высказать? Непрожитая обида обжигает язык? Так ему все равно — стоит, вон, со скучающим видом!
Даня вздохнул, переступил с ноги на ногу и позвал:
— Юля! Юль, я тогда действительно работал простым менеджером в компании своего отца. Ну да, я из не бедной семьи, но какое это имело значение для нас с тобой?
— Для твоих родителей имело.
— Не думаю.
Я передернула плечами, не желая вспоминать, какими эпитетами меня награждала его маман.
— Все, проехали, больше это не имеет никакого значения.
— Имеет, Юля, потому что этого не могло быть. Моя мама…
Даня замолчал и достал из кармана телефон. Разблокировал экран и принялся что-то искать. Через несколько секунд протянул телефон мне:
— Посмотри, эта женщина к тебе приходила?
На экране была открыта фотография, сделанная где-то на курорте. На ней в обнимку на фоне пляжного бара стояли несколько женщин в летних платьях. Улыбались, строили рожицы и выглядели очень милыми и приятными. Даже не верилось, что одна из них обзывала меня дворняжкой и велела проваливать из жизни ее сына.
— Хочешь проверить, опознаю ли твою маму? Уверен, что я вру?
Я ткнула пальцем в стоявшую с края высокую, огненно-рыжую даму в струящемся зеленом платье:
— Вот она. А рядом с ней Анна Сергеевна, моя начальница, — я вернула Дане телефон. — Не знала, что они знакомы с твоей мамой. Анна такая приятная женщина, и руководитель суперский…
Милохин спрятал телефон обратно в карман и как-то странно улыбаясь спросил:
— А моя измена? Расскажи-ка мне о ней, Оладушек. Давай, давай — должен же я знать, что там вытворял и с кем, — поторопил, видя, что я молчу.
Я возмущенно закатила глаза:
— Милохин, ты совсем не знаком со словом «совесть»?
— Неа, не знаком. Давай, Оладушек, расскажи мне, какой я подлец и негодяй.
Вот честно, я от такой наглости и бесстыдства чуть не зарычала. Но взяла себя в руки — наверное лучше все ему высказать. Поговорить и поставить окончательную точку. Поэтому с максимальным спокойствием произнесла:
— После экзамена я поехала к тебе. Сначала позвонила, хотела по телефону поговорить, но ты не отвечал. Очень занят был, как потом оказалось. Поэтому я села на автобус и приехала. Открыла дверь своим ключом, а там на всю квартиру скрипы кровати, охи и стоны. «Даня, моя любовь, ты самый лучший…» — передразнила я скакавшую тогда на Дане голую девицу, борясь с желанием некультурно плюнуть прямо в рожу этому «самому лучшему».