24.
Воздух в пыточной стал густым, наполненным сладковатым запахом страха и предвкушения. Ризе стояла, вжавшись в стену, чувствуя, как ледяная дрожь пробегает по спине. Но это был не просто ужас — это было осознание, что она наблюдает за мастером, полностью поглощённым своим ремеслом.
Фейтан не спешил. Закончив свой леденящий душу монолог, он медленно провёл пальцем по бледной щеке Луи Харза, оставляя на коже тонкую красную полоску. Аристократ затрясся, тихо постанывая.
«Слышишь этот звук, Ризе?» — голос Фейтана был тихим, почти ласковым, но от этого ещё более жутким. — «Это звук сломленной воли. Предвкушение. Сейчас он надеется, что всё уже кончено. Но это только начало.»
Он повернулся к столу с инструментами, его взгляд скользнул по блестящей стали с почти чувственным удовольствием. Он выбрал не скальпель, а длинную, тонкую иглу.
«Слабые места есть не только у тела, но и у души, — он приблизил иглу к лицу Луи, который зажмурился, скуля от ужаса. — Этот человек всю жизнь строил из себя аристократа. Его гордыня — его крепость. И его самая большая слабость.»
Фейтан посмотрел прямо в залитые слезами глаза Луи, и на его губах играла лёгкая, безрадостная улыбка.
«Ты помнишь, как смотрел на неё? Как на служанку? На грязь под своими ногами?» — его голос был ядовитым шёпотом. — «А теперь взгляни. Она стоит там. А ты здесь. Связанный. Униженный. Кто теперь грязь?»
Он медленно, с наслаждением растягивая момент, ввёл иглу под ноготь на руке Луи. Крик, который издал аристократ, был не столько от боли, сколько от абсолютного, животного унижения. Фейтан наблюдал за его гримасой с холодным, аналитическим интересом, как учёный за реакцией подопытного.
«Видишь? — он бросил взгляд на Ризе, его глаза блестели в свете лампы. — Не боль его ломает. Осознание собственного ничтожества. Это куда действеннее.»
Затем его внимание переключилось на служанку. Она, увидев его взгляд, забилась в истерике, пытаясь вырваться из ремней.
«А эта... громкая, — произнёс он с лёгким раздражением, подходя к ней. — Её страх примитивен. С ним интересно играть, но недолго.»
Он не стал использовать инструмент. Он просто положил ладонь ей на лоб. Его аура, густая и тяжёлая, сжалась вокруг её головы.
«Тише, — скомандовал он мягко. — Ты мешаешь музыке.»
Истеричные вопли служанки превратились в оглушительную, давящую тишину. Её глаза выпученно округлились, рот был открыт в беззвучном крике. Фейтан не причинял ей физической боли — он просто сжимал её разум в тисках своего нэна, заставляя её переживать самый глубокий, парализующий ужас, не имея возможности его издать. На её лице застыла маска чистого, немого страдания. Он наблюдал за этим несколько секунд, явно получая удовольствие от этого зрелища.
«Иногда самый действенный инструмент — это не сталь, а страх, поданный в чистом виде,» — прокомментировал он, обращаясь к Ризе, как искушённый гурман, делящийся впечатлениями от блюда.
Наконец, он, казалось, удовлетворился зрелищем. Его развлечение подошло к концу. Мгновенным, почти невидимым движением он оборвал жизнь Луи, вскрыв ему горло. Движение было настолько быстрым и точным, что казалось не актом убийства, а заключительным штрихом в картине. Хрипящий звук стал финальным аккордом в его симфонии.
Он так же быстро и эффективно покончил со служанкой, щёлкнув её шею одним резким движением, будто закрывая надоевшую книгу.
Фейтан вытер руки о плащ, его лицо снова стало бесстрастным. Вся демонстративная жестокость исчезла, уступив место холодной практичности.
«Урок окончен, — произнёс он, глядя на Ризе. В его глазах не было ни злорадства, ни упрёка. Лишь оценка. — Ты увидела разницу между грубой силой и искусством контроля. Запомни её.»
Он указал на дверь.
«Теперь иди. Приведи себя в порядок и вернись. Ты поможешь с утилизацией. Наблюдать — это одно. Участвовать — следующая ступень.»
Ризе, с трудом переводя дыхание, вышла из комнаты. За спиной она не слышала ни напева, ни звуков. Лишь звенящую тишину, которая была страшнее любых криков. Она понимала теперь — его садизм был не слепой яростью, а холодным, расчетливым интеллектуальным удовольствием. И это осознание пугало её гораздо больше.
Дверь в её комнату захлопнулась с глухим стуком, отсекая мир, но не отсекая ужас, въевшийся в подкорку. Ризе прислонилась к дереву, её тело выдали мелкую, неконтролируемую дрожь. Перед глазами стояли кадры, как на плёнке: безрадостная улыбка Фейтана, игла, входящая под ноготь, стеклянный, безжизненный взгляд служанки.
Она сдержала подкативший к горлу комок тошноты, сделав резкий, шумный вдох. Руки сами потянулись к шкафу. Она скинула пропахшую потом, страхом и чужим дымом одежду, словно пытаясь снять с себя и воспоминания. Новая, чистая ткань на ощупь казалась чуждой, неспособной укрыть от леденящего холода, идущего изнутри.
Медленно, будто на плаху, она вернулась в подвал. Запах крови и смерти теперь смешался с едким химическим ароматом. Фейтан стоял, изучая два тела, сброшенные в дренажное углубление в полу. Рядом стояла канистра.
«Кремация, — произнёс он, не глядя на неё, словно продолжая вслух внутренний монолог. — Практично. Быстро. Уничтожает ДНК и большую часть следов. Эстетически... удовлетворительно.»
Он взял канистру и, с движением, полным будничной эффективности, начал обливать трупы. Тяжёлая, маслянистая жидкость хлюпала, пропитывая дорогую ткань костюма Луи, сливаясь с кровью на платье служанки. Зрелище было отвратительным и кощунственным.
Затем он протянул Ризе зажигалку. Обычную, металлическую, холодную на ощупь.
«Ты, — его голос не допускал возражений. Это был не предложение, не урок, а констатация факта. Ты сделаешь это.»
Ризе взяла зажигалку. Её пальцы онемели. Она смотрела на блестящую жидкость, на бледные, искажённые лица, и волна тошноты снова накатила на неё. Мыслей не было. Был лишь животный инстинкт — прекратить это, уничтожить источник этого ужаса, стереть эту картину с сетчатки.
Она щёлкнула большим пальцем. Огонь вспыхнул. Она, почти не целясь, бросила зажигалку в лужу бензина.
Фш-ш-шу!
Пламя взметнулось с низким гулом, жадно поглощая горючее. Оно лизало одежду, обугливало кожу, которая начала сжиматься и трескаться. Воздух наполнился сладковато-приторным, тошнотворным запахом горящей плоти и волос. Треск костей был тихим, почти неслышным на фоне рёва огня.
Ризе стояла, не в силах отвести взгляд. В её глазах не было страха или отвращения теперь. Была лишь глубокая, всепоглощающая скорбь. Скорбь по двум незнакомым людям, чьи жизни оборвались так жестоко и бессмысленно. Скорбь по той части себя, которая ещё несколько месяцев назад ужаснулась бы даже мысли о таком. Скорбь по собственной невинности, сгоравшей в этом огне вместе с телами.
Она не плакала. Слёзы казались слишком простой, слишком человеческой реакцией для того, что она сейчас чувствовала. Это было что-то большее — тихая, холодная пустота, пепелище на месте прежних чувств.
Фейтан не смотрел на огонь. Он смотрел на неё. Его острый, проницательный взгляд изучал каждую черту её лица, застывшую в этом немом горе. Он видел не сломленность, не истерику, а принятие тяжелой истины. И в его глазах, холодных и безжалостных, на мгновение мелькнуло нечто — не одобрение, не удовлетворение, а скорее... признание. Признание того, что её трансформация, пусть и мучительная, идёт своим чередом.
«Принять смерть — это одно, — наконец произнёс он, его голос был ровным, но в нём слышалось тихое, леденящее душу удовлетворение. — Принять необходимость её причинять — другое. Запомни этот запах, Ризе. Это запах твоего старого "я».
---
Дверь подвала, казалось, была границей между двумя мирами. Покинув пропитанное запахом гари и смерти подземелье, Ризе и Фейтан вышли в освещённый коридор. Их почти сразу же перехватили Мачи, Пакунода и Шизуко.
«Ну что, как ваша романтическая ночь?» — спросила Мачи, подмигивая с преувеличенным оживлением. — «Мы тут держали пари, успел ли наш ледяной принц растопить лёд за целую ночь?»
Ризе попыталась пройти мимо, но Мачи игриво преградила ей путь.
«Ну же, не томи! — она сделала драматическую паузу. — Он хоть цветы тебе подарил между пытками? Или просто прочитал стихи?»
Пакунода мягко улыбнулась, а Шизуко наблюдала с обычным бесстрастием.
«Мачи, оставь, — буркнула Ризе, чувствуя, как усталость накатывает новой волной. — Всё, что было — это работа. Только работа.»
«Ой, да ладно тебе! — Мачи сложила руки в молитвенном жесте. — Хоть крошечную деталь! Он угощал тебя чаем? Держал за руку? Говорил комплименты?»
Взгляд Ризе стал твёрже. «Я сказала. Ничего не было. И не будет. Мы просто товарищи.»
Мачи надула губки, изображая преувеличенное разочарование. «Фу-у-у, скукота! — протянула она. — Ну ладно, не буду тебе мозг пудрить. Но если что — мы всегда наготове с советами!» — она подмигнула и наконец пропустила Ризе, обменявшись с Пакунодой понимающим взглядом.
Вечером все, как обычно, собрались за большим столом. Воздух был наполнен привычным гомоном, запахом еды, которую на этот раз готовил кто-то другой. Ризе сидела, отрешённо ковыряя вилкой еду, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом. Фейтан, сидевший напротив, был невозмутим, как всегда.
Внезапно Босс, сидевший во главе стола, слегка постучал ножом по бокалу. Разговоры стихли.
«У меня к вам объявление, — его голос был ровным, но в нём чувствовалась тяжесть. — Ситуация на внешнем контуре меняется. Нас ждут перемены. Возможно, серьёзные. Будьте готовы к тому, что в ближайшее время нам придётся сменить дислокацию или взяться за работу, которая потребует от нас полной мобилизации.»
За столом на секунду повисла тишина. Некоторые, как Увогин или Финкс, лишь хмыкнули, принимая это как данность. Другие, вроде Шалнарка, насторожились, в их глазах мелькнула тревога. Но долго размышлять не дали.
«Впрочем, пока рано паниковать, — Босс смягчил тон. — Просто имейте в виду. А теперь — продолжайте ужинать.»
Как по мановению волшебной палочки, напряжение рассеялось. Кто-то снова заговорил, кто-то засмеялся. Возможный будущий кризис был отложен в долгий ящик, уступив место сиюминутному комфорту совместной трапезы.
Ризе подняла взгляд и встретилась глазами с Фейтаном. Никакой особой передачи мыслей между ними не произошло. Лишь короткое, обоюдное понимание. Что бы ни готовила им судьба, они будут встречать это вместе — не как любовники, не как друзья, а как товарищи по оружию, связанные куда более прочной и страшной связью, чем простое чувство. Связью, выкованной в огне и крови, в тишине подвала и в грохоте возможных будущих бурь.