23.
Утро пришло не с ласковыми лучами солнца, а с тупой, пульсирующей болью в висках. Ризе проснулась от того, что её собственное сердцебиение отдавалось в черепе тяжёлыми, глухими ударами. Остатки алкоголя висели в сознании тяжёлым туманом, но воспоминания о вчерашнем вечере были ясны и мучительны — пьяный хохот, дурацкие намёки Мачи и... Фейтан, несущий её на руках в тишину её комнаты.
Она с трудом поднялась с кровати, её тело ломило, а во рту было сухо и противно. Стакан воды на тумбочке был пуст. Она сглотнула, и это простое действие отоздалось болью в горле. Сегодняшний день был днём расплаты — не только для тех двоих в подвале, но и для неё самой. Расплаты за её слабость, за выпитый ликёр, за ту жалость, что она посмела испытать.
Когда она, бледная и чуть подрагивающая, вышла из своей комнаты, в логове царила мёртвая тишина. Последствия бурного праздника были налицо — точнее, на полу: Набунага всё ещё храпел в той же позе, Франклин, прислонившись к стене, смотрел в пространство стеклянными глазами, а Шалнарка, судя по всему, кто-то утащил спать в его комнату. Запах перегара и прокисшей еды висел в воздухе.
И он ждал её. Фейтан. Он стоял у подножия лестницы, ведущей в подвал, совершенно свежий, будто и не проводил ночь в алкогольном противостоянии, а затем в мрачных раздумьях в своей "мастерской". На нём была чистая, тёмная одежда, а в руках он держал свой зонт-трость. Его взгляд, холодный и ясный, упал на неё, и в нём не было ни намёка на снисхождение.
«Ты опаздываешь на семь минут,» — произнёс он ровным тоном. Ни «доброе утро», ни вопрос о самочувствии. Констатация факта.
«Прости,» — прошептала она, опуская голову. Ей нечего было сказать в своё оправдание.
Он развернулся и, не проверяя, идёт ли она за ним, начал спускаться вниз. Ризе, преодолевая слабость и подкашивающиеся ноги, последовала за ним. С каждым шагом вниз воздух становился холоднее, а в груди сжимался тяжёлый, ледяной ком. Она знала, что там, за той дверью, её ждёт. И она боялась этого больше, чем любой тренировки.
Дверь в пыточную была приоткрыта. Фейтан вошёл внутрь, и она, сделав глубокий, дрожащий вдох, переступила порог.
Комната была точно такой же, как вчера — стерильной, освещённой яркой, безжалостной лампой. Но теперь её "обитатели" были в сознании. Луи Харз, прикованный к стене, поднял голову. Его когда-то надменное лицо было бледным, испачканным следами крови и грязи. Увидев Фейтана, он затрясся, а его взгляд, полный животного ужаса, метнулся к Ризе. В нём не было ни злобы, ни узнавания — лишь паническая мольба, обращённая в пустоту.
Служанка в кресле тоже пришла в себя. Её рыдания, глухие из-за кляпа, стали громче, когда она увидела их. Она забилась в своём кресле, её глаза были широко раскрыты от чистого, неконтролируемого страха.
Фейтан закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине. Он не спеша подошёл к столу с инструментами, его пальцы скользнули по рукоятям щипцов, скальпелей, предметов, назначение которых она не могла даже распознать.
«Первый урок, Ризе, — его голос был спокоен, как у лектора, приступающего к семинару. — Управление вниманием. Боль — это не просто физическое ощущение. Это — инструмент коммуникации. Сейчас я продемонстрирую.»
Он выбрал не самый страшный на вид инструмент — тонкий, острый шило. Он подошёл к Луи. Тот зажмурился, сжался, его тело напряглось в ожидании удара.
Но Фейтан не стал его бить. Он просто медленно, почти нежно, провёл остриём по его щеке, оставляя тонкую красную полоску. Луи вздрогнул, но не закричал. Это было слишком незначительно.
«Смотри на него,» — приказал Фейтан Ризе, не оборачиваясь.
Она заставила себя поднять взгляд, чувствуя, как её желудок сжимается в комок.
Фейтан переместил остриё к груди Луи, к области прямо над сердцем. Он не давил. Он просто коснулся. И затем его взгляд встретился с взглядом аристократа.
«Я задаю вопрос, — тихо сказал Фейтан. — Ты не отвечаешь. Это — неуважение. За неуважение полагается штраф.»
И он, без изменения выражения лица, с той же хирургической точностью, ввёл остриё на сантиметр в плоть.
Крик, который вырвался из Луи, был не криком боли — он был коротким, оглушительным, полным шока и предательства. Он ожидал удара, пытки, но не этого холодного, методичного проникновения.
Фейтан вытащил шило. Крови было немного.
«Вот, — он повернулся к Ризе. — Видишь разницу? Первое прикосновение — предупреждение. Второе — сообщение. Боль — это язык. И сейчас мы начнём наш... диалог.»
Он перевёл взгляд на служанку, которая заходилась в истерике, видя это.
«А твоя подруга, — его губы растянулись в безрадостной улыбке, — будет хором.»
Ризе стояла, парализованная, чувствуя, как её собственная боль, её похмелье, её страх — всё это растворилось в леденящем ужасе происходящего. Это было не в сотни, а в тысячи раз хуже, чем она могла представить. И её урок только начинался.
Фейтан медленно повернулся к служанке. Её истеричные всхлипы за стеной кляпа звучали как методичная симфония страха. Он не спеша подошёл к столу, выбрал другой инструмент — плоскогубцы с тонкими, изогнутыми губками.
«Хор должен быть слаженным,» — произнёс он, и в его голосе прозвучала та же лёденирующая душу педагогическая интонация. — «Но сначала — вводный урок по анатомии для нашей хористки.»
Он подошёл к креслу. Девушка забилась, пытаясь вырваться, но ремни держали её мертвой хваткой. Её глаза, полные слёз и ужаса, бегали от его лица к инструменту в его руке.
«Человеческое тело, — начал Фейтан, как профессор, обращающийся к студентам, — имеет множество... чувствительных зон. Нервы. Сухожилия. Небольшие косточки.» Он мягко, почти нежно, взял её указательный палец своей свободной рукой. Она замерла, застыв в немом ужасе. — «Фаланги пальцев, например. Очень хрупкие. И связаны с огромным количеством нервных окончаний.»
Он поднёс плоскогубцы к основанию её ногтя. Ризе, наблюдая за этим, почувствовала, как по её спине пробежали ледяные мурашки. Её собственные пальцы непроизвольно сжались.
«Этот урок — о контроле, — продолжал Фейтан, его голос был ровным, но каждое слово впивалось в сознание острее любого лезвия. — Не о причинении невыносимой боли, а о её точной, выверенной дозировке. О том, чтобы дать понять, что всё может быть хуже. Всегда.»
Он сжал плоскогубцы. Раздался тихий, хрустящий щелчок. Не громкий. Не такой, как при переломе. Но от этого звука — звука ломающегося ногтя — у Ризе перехватило дыхание.
Служанка не закричала. Она издала короткий, высокий, душераздирающий визг, который был гораздо страшнее любого крика. Её тело затряслось в конвульсиях, глаза закатились.
Фейтан разжал плоскогубцы. Ноготь был не сорван, а лишь треснут, приподнят, обнажая нежную, розовую плоть под ним. Капли крови выступили по краю.
«Вот, — он показал результат Ризе. — Никаких серьёзных повреждений. Но сообщение передано. Боль — это информация. А я — её проводник.»
Он отошёл от кресла, оставив девушку рыдать в своём кресле, и снова повернулся к Луи. Тот смотрел на происходящее с таким ужасом, что, казалось, вот-вот потеряет рассудок.
«Теперь твоя очередь, аристократ, — сказал Фейтан. — Но мы попробуем другой подход. Психологический.»
Он подошёл к Луи так близко, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга.
«Ты думаешь, твой статус, твои деньги что-то значат здесь? — прошептал он. Его голос был ядовитым, как змеиный укус. — Ты — просто мясо. Кость и плоть, которая может чувствовать боль. И я знаю всё о том, как заставить её чувствовать.»
Он отступил на шаг и начал описывать. Спокойно, методично, с леденящими душу подробностями, он начал рассказывать Луи, что именно он собирается с ним сделать. Он не торопился, вдаваясь в детали, описывая, какие инструменты он будет использовать, как будут рваться связки, ломаться кости, как будет пахнуть горелая плоть.
Это было хуже, чем любое физическое воздействие. Луи слушал, и его лицо становилось всё более серым, глаза — стеклянными. Он не кричал. Он не мог. Его дух ломался под тяжестью этих слов, этого холодного, безжалостного предсказания его собственной агонии.
Ризе наблюдала за этим, и её собственный страх начал трансформироваться. Сквозь ужас пробивалось леденящее понимание. Она видела не просто садиста. Она видела мастера, виртуоза своего мрачного ремесла. Он не просто причинял страдания. Он лепил их, как скульптор, придавая им форму, глубину, оттенки. Он играл на человеческой психике, как на музыкальном инструменте, извлекая из неё симфонию отчаяния.
Фейтан закончил свой монолог. Луи висел в кандалах, безжизненный, сломленный ещё до того, как к нему прикоснулись.
«Второй урок, Ризе, — повернулся Фейтан к ней. Его глаза горели холодным огнём. — Сломленный дух — это более ценная победа, чем сломленное тело. Запомни это.»
Он отложил плоскогубцы и взял скальпель.
«А теперь... практика.»