Экстаз.

Шаги прозвучали почти сразу. Они были лёгкими, точными, но несли в себе неумолимость гильотины. Фейтан остановился перед группой на диване, его взгляд, холодный и ясный, несмотря на выпитое, скользнул по всем присутствующим и на мгновение задержался на Ризе. Она сидела, сгорбившись, с лицом, спрятанным в ладонях, но по её алым ушам и шее было ясно, что она пьяна и в полном смущении.

Лёгкая, почти невидимая тень удивления мелькнула в его глазах.
«Кто её споил?» — его голос прозвучал ровно, но в нём чувствовалась стальная нить, грозящая обернуться последствиями.

Мачи, вместо ответа, лишь ехидно хихикнула, обменявшись многозначительным взглядом с Пакунодой. Та ответила своей загадочной улыбкой, явно наслаждаясь спектаклем. Ответа он не получил.

Его внимание вернулось к Ризе. Он изучающе посмотрел на её сгорбленную фигуру.
«И как ты, в таком состоянии, собираешься завтра смотреть шоу?» — спросил он с оттенком холодного любопытства. Для него её пьяное состояние было не весельем, а нарушением дисциплины, слабостью, которая могла помешать учебному процессу.

Алкоголь окончательно отбил у Ризе способность к трезвой оценке ситуации. Голова гудела, мысли путались, а стыд и ужас смешались в один большой, невнятный ком. Она так и не подняла лица из ладоней, её голос донёсся приглушённо и обречённо:
«Как-нибудь... да как-нибудь...»

Фейтан, казалось, уже собирался развернуться и вернуться к своему безнадёжному сопернику, как вдруг Мачи, подогретая алкоголем и всеобщей атмосферой, решила подлить масла в огонь.

«Ой, Фей, не будь таким сухарем, — протянула она, сладко улыбаясь. — Может, она и не на шоу смотреть собирается, а... участвовать? В своём собственном, так сказать. Ты же её готовил, учил... Может, пора и к практике переходить? К более... интимной?»

Ризе издала под ладонями тихий, жалобный стон и заёрзала на месте, словно пытаясь провалиться сквозь диван. Её уши стали цвета спелого граната.

Фейтан замер. Он снова медленно повернулся к ним, и на его лице появилось то самое выражение — смесь холодного любопытства и ленивого, хищного интереса. Он посмотрел на Мачи, потом на сгорбленную Ризе, потом на молчаливо улыбающуюся Пакуноду и бесстрастную Шизуко. Он понял. Понял, что это не просто пьяный лепет. Это координированная, пусть и алкогольная, атака. И в покое его сегодня не оставят.

Он медленно выдохнул, и в этом выдохе читалась вся глубина его терпения. Вместо того чтобы уйти или оборвать их, он скрестил руки на груди и откинул голову назад, его взгляд стал отстранённым, как у учёного, наблюдающего за поведением странных подопытных существ.

«Продолжайте, — произнёс он, и его голос приобрёл лёгкий, язвительный оттенок. — Похоже, у вас тут созрел какой-то... сценарий. Не буду мешать вашему... творческому процессу.»

Он явно давал им понять, что все их намёки — не более чем бред сивой кобылы, но он готов его выслушать, как готов выслушивать бредовые оправдания на допросе — из чистого, циничного любопытства к изворотливости человеческого (или в данном случае паучьего) ума.

Мачи, ободрённая его реакцией, тут же продолжила, её фантазия разыгралась ещё сильнее.
«Ну, мы тут думаем... Ты её так долго тренировал, закалял... Может, пора перейти к... финальному экзамену? Проверить её выносливость не только в бою?» — она подмигнула Пакуноде, которая одобрительно кивнула.

Фейтан слушал это, не двигаясь. Лицо его оставалось каменным, но в глазах, казалось, плескалась тёмная, беззвучная усмешка. Он смотрел на них, как на интересное природное явление — извержение вулкана глупости и пошлости. Для него это был просто ещё один вид шума, не более значимый, чем грохот музыки или храп Набунаги. Но тот факт, что этот шум крутился вокруг него и его ученицы, делал его отчасти занимательным. Он принялся слушать этот бред, как принимал бы яд — зная, что он не причинит вреда его закалённому организму, но изучая его вкус и воздействие на окружающих. А Ризе тем временем мечтала лишь об одном — чтобы земля разверзлась и поглотила её прямо здесь, на этом диване, вместе с бутылкой того проклятого голубого ликёра.

Насмешливый, язвительный тон Мачи, казалось, висел в воздухе густым, пьяным маревом. Она, подогреваемая молчаливым, но внимательным присутствием Фейтана и одобрительными кивками Пакуноды, уже перешла от намёков к откровенным, гротескным фантазиям, живописуя несуществующие "постельные подвиги" Фейтана и Ризе с таким упоением, будто сама была их свидетелем.

Ризе сидела, зарывшись лицом в колени, её плечи были напряжены до дрожи. Каждое новое слово Мачи было для неё каплей раскалённого металла на кожу. Она уже не просто смущалась — она испытывала настоящую, физиологическую муку от этого публичного унижения, усугублённую алкогольным опьянением. Она молилась, чтобы этот кошмар поскорее закончился, но её пьяный мозг отказывался выдавать хоть какую-то спасительную идею.

Фейтан же стоял всё так же неподвижно, его лицо было маской холодного, почти научного интереса. Он наблюдал за ними, как за экспериментом, изучая, как далеко может зайти пьяная фантазия и как много может вынести его ученица, прежде чем её сознание окончательно отключится от перегрузки. Но, похоже, терпение даже у него имело предел. Либо ему просто наскучила эта вульгарная комедия.

Когда Мачи, с придыханием, начала описывать выдуманные "ночные тренировки" с намёком на использование в них боевых приёмов, Фейтан наконец пошевелился. Он не вздохнул, не покачал головой. Он просто изменился в лице. Его обычная отстранённость сменилась выражением... делового, почти циничного согласия.

"Знаешь, Мачи, — произнёс он, и его голос прозвучал на удивление ровно и спокойно, — ты, как ни странно, абсолютно права."

Воздух на диване застыл. Мачи захлопнула рот на полуслове, её глаза расширились от изумления. Пакунода перестала улыбаться, её брови поползли вверх. Даже Шизуко перестала изучать содержимое своего бокала. Ризе медленно, с трудом оторвала лицо от коленей, уставившись на него мутными, неверящими глазами. Что он сказал?

"Всё именно так, как ты говоришь, — продолжил Фейтан с той же леденящей искренностью. — И, если ты не против, я как раз собирался приступить к... следующему этапу. Практическому."

С этими словами он сделал быстрый, решительный шаг вперёд. Ризе инстинктивно вжалась в диван, ожидая чего угодно — насмешки, упрёка, приказа. Но он просто наклонился, без лишних слов просунул одну руку ей под спину, другую под колени и легко поднял её на руки, как перо.

Ризе издала короткий, испуганный вздох. Мир закачался, поплыл. Она беспомощно обвила его шею руками, больше чтобы не упасть, чем в порыве нежности. Её алкогольный мозг отказывался обрабатывать происходящее. Это был сон? Галлюцинация?

Со стороны это выглядело именно так, как хотели видеть Мачи и Пакунода. Триумф! Победа! Фейтан, поддавшись на их провокацию, уносил свою "возлюбленную" в свои покои для "продолжения банкета".

"Ура! Наконец-то!" — просипела Мачи, захлёбываясь от восторга и алкоголя.
"Давно бы так, — добавила Пакунода, и на её лице вновь расцвела довольная улыбка. — Не задерживайся."

Шизуко молча наблюдала за этим, и в её глазах, казалось, мелькнула тень понимания, но она промолчала.

Фейтан, не удостоив их больше ни словом, ни взглядом, развернулся и понёс ошеломлённую Ризе прочь из шумной гостиной, по лестнице на второй этаж. Она лежала в его руках неподвижно, прижавшись щекой к прохладной ткани его футболки, слушая ровный, не учащённый ритм его сердца. Оно билось так же спокойно, как во время тренировок. Никакого волнения. Никакой страсти. Только та же безжалостная эффективность.

Он вошёл в её комнату, переступил через порог и так же легко, почти бесшумно, опустил её на её же собственную кровать. Резкая перемена обстановки — с шумного, пьяного ада на тишину и уединение её комнаты — немного протрезвила её. Она беспомощно уставилась на него, пытаясь понять, что происходит.

И тут её взгляд упал на прикроватную тумбочку. На ней стоял стакан с чистой, прохладной водой.

Фейтан последовал за её взглядом. Он взял стакан и протянул его ей.
"Пей. Медленно."

Его голос был ровным, лишённым прежней язвительности. Это был тот же тон, что он использовал, давая указания на тренировке.

Руки Ризе дрожали, когда она взяла стакан. Она сделала несколько мелких глотков, и холодная вода показалась ей лучшим, что она пила в жизни. Она прочищала голову, смывая часть алкогольного тумана. И вместе с протрезвлением пришла новая волна эмоций — на этот раз стыда и благодарности.

"Фейтан... я... прости, — прошептала она, опуская глаза. — За... за всё. И... спасибо. Что вытащил меня оттуда."

Он не ответил на её извинения. Он просто стоял и смотрел на неё, оценивая её состояние. И тогда, сквозь остатки хмеля, в её голову прокралась тёмная, беспокоящая мысль. Мысль о тех, кто остался внизу, в холоде и темноте.

"А... а те... в подвале... — она сглотнула, — они... не помрут там до утра? Без воды? Без еды?"

Вопрос был наивен и полон остаточной, глупой жалости, которую он так яростно из неё выбивал. Она ждала очередной порции сарказма о её слабости.

Но Фейтан лишь слегка покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то, почти похожее на презрительное одобрение.
"Не трать на них мысли. Они уже давно накормлены."

Ризе моргнула. "Накормлены? Кем? Когда?"

"Мной, — ответил он просто. — Пока ты выслушивала тот лепет Мачи, я спустился и скормил им по миске той мерзкой похлёбки, что вечно варит Финкс. Этого хватит, чтобы они дожили до завтра и оценили всю... свежесть утра."

В его словах не было ни капли заботы. Это был чистейший прагматизм, доведённый до абсурда. Пока она изнывала от смущения, он методично обеспечивал сохранность "расходного материала" для завтрашнего "урока". Этот простой факт отрезвил её сильнее, чем вся вода в стакане.

Он посмотрел на неё в последний раз, его взгляд стал твёрдым и властным.
"Теперь спи. Приказ."

Развернувшись, он вышел из комнаты, закрыв за собой дверь без единого звука.

Ризе осталась сидеть на кровати, сжимая в руках пустой стакан. Эйфория спасения смешивалась с леденящим осознанием реальности. Он не "спас" её из романтических побуждений. Он просто устранил фактор, мешающий учебному процессу, и обеспечил её готовность к завтрашнему дню. И так же хладнокровно он позаботился о том, чтобы её первые "зрители" не испортили спектакль своей преждевременной смертью. Она медленно опустилась на подушку, накрылась одеялом и закрыла глаза, понимая, что грани между заботой и жестокостью в этом мире для неё окончательно стёрлись

Тишина в комнате после ухода Фейтана была оглушительной. Она поглотила остатки гула музыки снизу, пьяные возгласы и тот внутренний гул, что вызывал алкоголь. Ризе лежала неподвижно, уставившись в потолок, в пальцах всё ещё сжимая прохладный стеклянный стакан. Его форма, его вес — это была единственная осязаемая реальность в водовороте противоречивых чувств.

Он не стал её отчитывать. Не назвал слабой. Не воспользовался ситуацией, как наверняка сделал бы на её месте любой другой мужчина в доме, кроме, возможно, Шалнарка. Вместо этого он просто... решил проблему. Её пьяное смущение было для него помехой, и он её устранил с максимальной эффективностью. Доставил в пункт назначения, обеспечил водой и приказал восстановить силы. Чистая, безэмоциональная логика. Логика мастера, заботящегося о своём инструменте.

И в этом была своя, извращённая порядочность.

Она поставила стакан на тумбочку и повернулась на бок, прижимаясь щекой к прохладной наволочке. Мысль о том, что он, пока она краснела и прятала лицо, спокойно спустился в подвал и накормил их пленников той самой отвратительной бурдой, которую Финкс гордо называл "похлёбкой", вызывала странную смесь ужаса и почти что чёрного юмора. Это было настолько цинично, настолько практично и настолько... «по-фейтановски», что её охватила нервная, беззвучная икота, граничащая со слезами.

Он не просто обеспечил их выживание. Он сделал это с определённым намёком, с издевкой. "Оцените свежесть утра". Эти слова отдавались в её сознании эхом. Он готовил их не только физически, но и морально. Он давал им время подумать, прочувствовать весь ужас своего положения, прежде чем погрузить их в настоящий ад. И он хотел, чтобы она видела это с ясной, трезвой головой.

Постепенно алкогольное опьянение отступало, сменяясь тяжёлой, свинцовой усталостью. Веки налились свинцом. Перед тем как провалиться в беспробудный, пустой сон, последней осознанной мыслью Ризе было то, что завтрашний день станет для неё новой, самой тёмной главой в её обучении. И её учитель, с его безжалостной прагматичностью и леденящей душу изобретательностью, будет ждать её внизу, готовый провести её через этот новый круг ада.

---

Тем временем Фейтан, спустившись обратно, не вернулся к Финксу. Соревнование потеряло для него всякий смысл. Вместо этого он прошёл мимо гостиной, где Мачи и Пакунода, довольные собой, делились последними сплетнями, не замечая никого и ничего, и направился прямиком в подвал.

Дверь в пыточную закрылась за ним, отсекая последние звуки праздника. Воздух здесь был другим — стерильным, холодным, пахшим железом и страхом. Двое его пленников, Луи и служанка, всё ещё были без сознания, прикованные к стене и креслу. Он подошёл к столу с инструментами, его пальцы медленно, почти с нежностью, провели по холодной стали.

Он не стал их будить. В этом не было необходимости. Вместо этого он присел на единственный стул в углу, скрестил ноги и уставился на них своим неподвижным, пронзительным взглядом. Он не просто ждал утра. Он настраивался. Продумывал первые движения, последовательность действий, ту грань, на которой нужно остановиться, чтобы не лишить их рассудка слишком быстро. Он наслаждался тишиной и предвкушением, как гурман наслаждается ароматом изысканного блюда перед его поглощением.

Для Фейтана праздник был пустой тратой времени. А вот эта тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием его будущих "участников", — это было настоящее. Его стихия. И завтра он погрузит в неё свою ученицу, чтобы она наконец-то увидела мир таким, каким он видел его всегда — местом, где боль была единственным универсальным языком, а сила — единственным правом.