Экстаз.

Последние два часа на кухне прошли в лихорадочной, но слаженной работе. Под руководством Пакуноды, превратившейся в настоящего полевого командира кулинарного фронта, они с Ризе и Кортопи расставляли на огромном столе тарелки с дымящимися яствами. Аромат жареного мяса с травами, запеченных овощей с чесноком и свежеиспеченного хлеба наполнял помещение, создавая иллюзию готовящегося грандиозного праздника. Рядом с основными блюдами выстроился целый арсенал бутылок — вино, крепкий алкоголь, пиво, — как и предсказывала Пакунода. Стол ломился от угощений, и на фоне обычной спартанской обстановки логова это выглядело сюрреалистичным зрелищем.

Ризе, расставляя салатники, то и дело поглядывала на тяжёлую дверь, ведущую в нижние этажи. Мысль о том, что происходит за ней, не давала ей покоя, но ритмичная, почти медитативная работа и уютная суета на кухне помогали отгонять самые мрачные мысли. Она мысленно репетировала, как будет держаться, когда всё начнётся.

И вот, спустя почти два часа после их возвращения из магазина, тяжёлая входная дверь наконец скрипнула и распахнулась.

Первым, кто переступил порог, был Шалнарк. Его лицо сияло широкой, беззаботной улыбкой, какой Ризе не видела у него давно. Увидев сестру, он поднял большой палец вверх, и его голос, полный триумфа, громко прозвучал в прихожей:

«Ризе! Всё прошло идеально! Как по маслу! Ни единой заминки!»

Его радость была такой заразительной и чистой, что у Ризе на мгновение сердце екнуло от чего-то тёплого и забытого — гордости за общее дело, за успешно выполненную работу. Но этот миг был коротким. Кто-то сзади нетерпеливо подтолкнул Шалнарка в плечо, заставляя его пройти вглубь и не загораживать проход.

«Освободи дорогу, сияющий, дай пройти тем, кто тащил не свою долю работы,» — раздался ворчливый голос Набунаги.

В дом один за другим стали входить остальные Пауки. Финкс, с самодовольной ухмылкой вытирая с костяшек пальцев капли чужой крови. Мачи, невозмутимая, как всегда, но с лёгким удовлетворением в глазах. Франклин, массивный и спокойный. Увогин, чья мощная фигура казалась ещё больше в дверном проёме. И Шизуко, её лицо было бесстрастным, как маска.

Именно на Шизуко и Набунагу Ризе обратила внимание в первую очередь, потому что они были не одни.

Набунага, с привычным выражением скуки на лице, втащил за собой грузную, дёргающуюся фигуру в грязном и порванном платье служанки. Та девушка, что когда-то с такой наглостью толкала Ризе, теперь была бледна как полотно, её глаза были расширены от животного ужаса, а рот был заклеен широким скотчем. Она упиралась и пыталась вырваться, но железная хватка Набунаги не оставляла ей ни шанса.

Но настоящим шоком стал второй «груз». Шизуко, двигаясь с своей обычной плавной грацией, вела за собой Луи Харза. Его дорогой свитер был порван и испачкан в грязи, когда-то идеально уложенные волосы висели грязными прядями на его осунувшемся лице. Один глаз заплыл, на щеке красовался свежий синяк, а из разбитой губы сочилась кровь, смешанная с отсутствующим зубом. Его руки и ноги были скручены за спиной прочным канатом. Он шёл, пошатываясь, и в его глазах читалась не просто боль, а полная, абсолютная потеря ориентации, смешанная с диким страхом.

И вот его взгляд, блуждающий по комнате, упал на Ризе. Он замер, его тело напряглось, а глаза выпученно округлились, словкак он увидел призрака. На мгновение в них мелькнуло недоумение, а затем — щелчок осознания. Он всё понял. Понял, кто она на самом деле, и почему всё это произошло.

И тогда тишину разорвал его голос. Это не был крик боли или протеста. Это был визгливый, истеричный, полный неподдельного ужаса вопль, в котором смешались отчаяние, ярость и мольба.

«ТЫ! — заорал он, пытаясь рвануться в её сторону, но Шизуко с лёгкостью удержала его. — ЭТО ИЗ-ЗА ТЕБЯ! ТЫ! ПРОКЛЯТАЯ СЛУЖАНКА! КТО ТЫ ТАКАЯ?! ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! ВЫ СЛЫШАЛИ?! Я ЛУИ ХАРЗ! МОЙ БРАТ...!»

Его крики, полные былого высокомерия, теперь звучали жалко и нелепо. Он выл, плевался кровью, пытался угрожать, умолять, требуя отпустить его, не в силах смириться с тем, что его статус, его богатство, его влияние — всё это превратилось в прах в этом мрачном доме.

Ризе стояла, не двигаясь, сжимая в руке салфетку, которую только что держала. Она смотрела на него, на этого человека, который всего несколько дней назад смотрел на неё свысока, с насмешкой в глазах, и который теперь вопил перед ней в животном страхе. Не было торжества. Не было радости от мести. Была лишь тяжёлая, давящая глыба на сердце и леденящее осознание того, что его крики — это лишь прелюдия к тому, что ждёт его впереди.

Шалнарк, стоявший рядом, его сияющая улыбка сменилась озабоченным выражением. Он посмотрел на сестру, пытаясь прочитать её чувства. Остальные Пауки восприняли сцену с обычным для них равнодушием или лёгким любопытством. Для них это была просто доставка груза.

А из глубины коридора, ведущего в подвал, наверняка доносились эти крики. И Ризе знала — там, в своей стерильной, подготовленной «мастерской», Фейтан слушал их с наслаждением, как дирижёр слушает первые аккорды своего симфонического произведения боли. И её просьба о втором месте для служанки теперь приобретала новый, зловещий смысл. Фейтан не просто собирался пытать Луи. Он собирался устроить спектакль. И у неё, у Ризе, был свой билет в первый ряд.

Истеричные крики Луи, полные животного ужаса и былого высокомерия, резали воздух, превращая праздничную атмосферу в нечто гротескное и невыносимое. Он выл, выкрикивая её имя, угрозы, мольбы, не в силах смириться с крахом своего мира. Ризе стояла как вкопанная, сжимая в руке салфетку так, что костяшки побелели. Она чувствовала на себе взгляды других Пауков — Шалнарка, полного беспокойства, Набунаги с его вечной усмешкой, Шизуко, невозмутимой, как скала. Но всё это было фоном. Главное действо разворачивалось между ней, вопящим Луи и той тяжёлой дверью в подвал, за которой, она знала, ждал её учитель.

И словно по её мысленному зову, дверь приоткрылась. Из мрака на пороге возник Фейтан. Он не вышел полностью, оставаясь в тени, словкак хищник, оценивающий обстановку перед броском. Его взгляд, холодный и безразличный, скользнул по прихожей, по столу, ломящемуся от еды, по кричащему Луи, и наконец остановился на Ризе. В его глазах не было ни гнева, ни нетерпения. Лишь спокойное, аналитическое ожидание.

Он не сказал ни слова. Просто сделал лёгкий, почти незаметный жест рукой — сначала в сторону Луи и служанки, которых крепко держали Набунага и Шизуко, а затем — в сторону открытой двери за его спиной. Приказ был понятен без слов.

Набунага с откровенной неохотой, но без возражений, грубо подтолкнул служанку вперёд. Та, вся в слезах и с заклеенным ртом, лишь жалобно замычала, упираясь. Шизуко, с той же безразличной эффективностью, направила Луи к двери. Тот, увидев Фейтана, на мгновение замолк, его крик застрял в горле, сменившись тихим, прерывивым стоном ужаса. Он узнал в этом молчаливом человеке с пронзительным взглядом нечто неизмеримо более страшное, чем он мог себе представлять о других похитителях.

Фейтан развернулся и скрылся в темноте подвала, и его фигура стала неясным силуэтом, заманивающим их в свою берлогу. Набунага и Шизуко, ведя своих пленников, последовали за ним. И тогда Фейтан, уже спускаясь по ступеням, обернулся и бросил через плечо, его голос был ровным, но неоспоримым:

«Ризе. Иди.»

Эти два слова прозвучали для неё как приговор. Она почувствовала, как ноги стали ватными, но повиновалась, сделав шаг вперёд. Шалнарк инстинктивно потянулся к ней, чтобы удержать, но его рука повисла в воздухе. Он понимал — это было вне его власти.

Спуск в подвал показался вечностью. Воздух с каждой ступенькой становился холоднее, гуще, пропитываясь запахами металла, старой пыли и того сладковатого антисептика, что она учуяла ранее. И вот они вошли в пыточную.

Комната, которую она видела лишь мельком, теперь предстала перед ней во всей своей леденящей душу «славе». Всё было вычищено до стерильного, почти хирургического блеска. Инструменты, разложенные на металлическом столе, отсвечивали под ярким светом единственной лампы. На стене, прямо напротив входа, были прикреплены массивные кандалы. Посреди комнаты стояло прочное кресло с ремнями для рук и ног.

Фейтан, не теряя времени, указал Набунаге на кандалы на стене. Тот, с силой прижав Луи к холодному металлу, защёлкнул наручники на его запястьях. Луи снова закричал, но теперь его крик был приглушённым, полным отчаяния, когда он понял, что его обездвижили. Шизуко тем временем усадила служанку в кресло, с той же безжалостной эффективностью пристегнув её ремнями. Девушка забилась в истерике, её заклеенный рот издавал лишь глухие, отчаянные звуки.

Фейтан наблюдал за этим, стоя в центре комнаты, словкак режиссёр, довольный расстановкой актёров. Его взгляд был сосредоточенным, почти мечтательным. Он медленно провёл пальцами по рукояти своего зонта, и в этом жесте была такая тревожная нежность, что у Ризе похолодела кровь.

Именно в этот момент, глядя на его профиль, освещённый жёстким светом лампы, на его абсолютную, безраздельную поглощённость предстоящим действом, в ней что-то ёкнуло. Мысль о том, чтобы остаться здесь, стать свидетельницей первых актов этого ада, была невыносима. Ей нужна была передышка. Хотя бы небольшая. Хотя бы на одну ночь.

Она сделала шаг вперёд, её голос прозвучал тихо, но чётко в звенящей тишине, нарушаемой лишь сдавленными рыданиями служанки и прерывистым дыханием Луи.

«Фейтан.»

Он медленно повернул голову, его брови слегка поползли вверх в немом вопросе. Видимо, он ожидал от неё чего угодно — вопросов, страха, даже одобрения, — но не этого.

Ризе собрала всю свою смелость, глядя на него. Она даже попыталась сделать свои глаза немного больше, беззащитнее, как когда-то в самом начале, надеясь, что этот старый приём сработает. «Ребята... они только вернулись. Всё прошло успешно. Наверху... на столе столько еды. Пакунода и Кортопи старались. Мы все... можем пойти наверх. Отпраздновать. Вместе. А это... — она сделала слабый жест в сторону прикованных пленников, — это... может подождать до утра?»

Она ожидала взрыва. Ожидала насмешки, что её слабость берёт верх, что она недостойна быть Пауком.

Фейтан замер, его пронзительный взгляд впился в неё. В его тёмных глазах читалась интенсивная работа мысли, будто он взвешивал её предложение на невидимых весах. Прошло несколько томительных секунд. Крики Луи, казалось, стали ещё громче в этой тишине.

И вдруг угодки его губ дрогнули, растянувшись в той самой, язвительной и холодной ухмылке.
«Какая внезапная... сентиментальность, — произнёс он, и его голос был медленным, обволакивающим. — Ты предлагаешь отложить... искусство... ради застолья? Интересный приоритет.»

Он сделал шаг к Луи, который затрясся, увидев его приближение.
«Ты слышишь, аристократ? — Фейтан говорил тихо, почти ласково. — Наша юная ученица предлагает тебе отсрочку. Несколько часов... чтобы подумать. Насладиться последними моментами относительного покоя.»

Он повернулся обратно к Ризе, и его ухмылка стала шире.
«Хорошо. Пусть будет по-твоему. Один вечер... нормальности.» Он произнёс это слово с такой ядовитой интонацией, будто это было ругательство. «Но чтобы наш праздник не омрачали... посторонние звуки...»

Он резким, точным движением руки нанес быстрый удар в основание шеи Луи. Тот аристократ издал короткий, хриплый звук, его глаза закатились, и тело обвисло в кандалах, потеряв сознание. Затем Фейтан с той же безжалостной эффективностью проделал то же самое со служанкой. Её истеричные всхлипы мгновенно прекратились, и в комнате наконец воцарилась полная, оглушительная тишина.

Он вытер ладонь о брюки, как будто только что выполнил какую-то грязную, но необходимую работу.
«Вот. Теперь никто не помешает нашему... веселью, — он снова посмотрел на Ризе, и в его взгляде читалось странное сочетание насмешки и чего-то, что могло бы с натяжкой сойти за одобрение её настойчивости. — Идём. Покажем нашим товарищам, что мы тоже умеем... праздновать.»

Он вышел из пыточной, и Ризе, на слабых ногах, последовала за ним, бросая последний взгляд на два бездыханных тела, висящих в холодной, стерильной комнате. Она выиграла небольшую передышку. Но она понимала — это была лишь пауза. Ад был отложен, но не отменён. И завтра ему предстояло начаться.