Экстаз.

Ровно в четыре утра Ризе стояла в подвале. Каждый мускул ее тела кричал от боли после вчерашнего, но она стояла прямо, сжав кулаки. Синяки на лице и руках отливали сине-желтым, но во взгляде горел тот самый огонь, который Фейтан, казалось, так ценил.

Он вошел беззвучно, как призрак. Его взгляд скользнул по ее стойке, по решимости на лице, и на мгновение в его глазах мелькнуло нечто, похожее на удовлетворение. Словно мастер, видящий, что заготовка не треснула после первого удара молота.

— Ты вернулась, — констатировал он. — Либо глупа, либо упряма. В любом случае — полезно. Сегодня мы проверим, был ли вчерашний успех случайностью.

Он не дал ей ни секунды на подготовку. Снова исчез. Но на этот раз Ризе была готова. Она не пыталась угадать, где он появится. Вместо этого она прикрыла глаза, сосредоточившись на слухе и на том самом «ощущению потока воздуха», о котором он говорил.

Шорох слева. Резкое движение воздуха. Она рванулась вправо, и удар, предназначенный для ребер, лишь скользнул по руке. Больно, но не сокрушительно.

— Один, — прозвучал его голос уже справа.

Она не успела развернуться, но инстинктивно присела. Удар ногой прошелся над ее головой.

— Два.

Он атаковал снова и снова, но сегодня она была словно трость на ветру — гнулась, но не ломалась. Она не уворачивалась от всех атак, но пропускала меньше. Ее тело, помня вчерашнюю боль, двигалось быстрее, ее разум был очищен адреналином и яростью. Она поймала ритм, уловила слабые отголоски его нечеловеческой скорости.

Внезапно он остановился, возникнув перед ней как из ниоткуда. На его лице не было ни злобы, ни одобрения, лишь холодная аналитическая оценка.

— Достаточно. Ты научилась бегать. Теперь научишься кусаться.

Он отошел к стене, снял одну из деревянных тренировочных палок и бросил ее ей. Она поймала ее на автомате, но тут же нахмурилась.

— Мое оружие — пистолет, — сказала она, сжимая неудобную деревяшку. — Я не умею сражаться на клинках.

Его губы растянулись в той самой ужасной, безрадостной улыбке.
— Твой пистолет — это костыль для слабаков. Он щелкает громко, но кусается только если цель стоит на месте и любезно соглашается быть мишенью. Что ты будешь делать, если я выбью его у тебя из рук в первую же секунду? Умолять?

Она сжала губы, но подчинилась. Дерево было холодным и неудобным в ее руке.
—Я не хочу учиться убивать, — прошептала она, больше для себя.

Фейтан рассмеялся. Коротко, сухо и без единой нотки веселья.
— Ты думаешь, я учу тебя убивать? Я учу тебя не умирать. Разница колоссальная. Теперь защищайся.

Он не стал ждать ответа. В его руке появилась вторая палка.
— Защищайся.

И начался новый ад. Если вчера он был ураганом, то сегодня он стал скалой, о которую разбивались все ее попытки. Она не знала ни стоек, ни базовых блоков. Ее удары были неуклюжими и предсказуемыми. Он парировал их одним движением, и его контратаки были безжалостны. Деревянная палка со свистом рассекала воздух, оставляя новые красные полосы на ее руках и ногах.

—Ты держишь ее, как молоток! Хват ослабь!
Удар по пальцам. Она чуть не выронила палку от боли.
— Ноги расставь шире! Ты стоишь, как аист на одной ноге!
Удар по голени. Она с трудом удержала равновесие.
— Не закрывай глаза! Смотри на противника, а не на свое оружие!

Он не учил ее. Он ломал ее неправильные привычки через боль. Каждая ошибка немедленно наказывалась. Она злилась, она почти плакала от бессилия, но он был неумолим.

— Я не хочу этому учиться! — выкрикнула она, отбивая очередной удар и чувствуя, как онемела вся рука.

В ответ он сделал молниеносный выпад, и острие его палки уперлось ей прямо в горло, заставив откинуть голову.
— Твое «хочу» никого не интересует, — прошипел он, его лицо в сантиметрах от ее. — В этом мире есть только «должна» и «умрешь». Ты должна уметь сражаться тем, что есть под рукой. Ты должна быть опасна даже с голыми руками и палкой. Потому что однажды твой пистолет даст осечку, патроны кончатся, или кто-то окажется быстрее. И в тот день твоя жизнь будет стоить ровно столько, сколько стоит твое умение держать в руках эту деревяшку.

Он отступил, и тренировка продолжилась с удвоенной жестокостью. Но теперь в ее ударах, сквозь боль и отчаяние, появилась злость. Не детская обида, а яростное, взрослое желание доказать. Доказать ему, что она не слабая. Доказать себе, что она может пройти через это.

Когда он наконец остановился, она стояла, тяжело дыша, вся в синяках и ссадинах, но все еще сжимая в потных ладонях ненавистную деревянную палку. Она не бросила ее.

—Завтра, — сказал он, поворачиваясь к выходу. — Мы начнем изучать, куда бить. И снова — без опозданий.

Он ушел, оставив ее одну в подвале. Ризе медленно опустила палку. Руки дрожали, тело горело. Она посмотрела на деревяшку, которая казалась ей орудием пытки, и вдруг поняла, что это не просто палка. Это был символ. Символ того, что ее старый мир, мир, где она могла надеяться на пистолет и удачу, безвозвратно закончился. Теперь ее миром правили боль, сталь и воля. И ей предстояло научиться выживать в нем на его жестоких условиях.

Комната показалась Ризе единственным убежищем в этом аду. Дверь закрылась, и она, не добравшись до кровати, медленно сползла по ней на пол, прижавшись лбом к прохладному дереву. Деревянная палка выпала из ее ослабевших пальцев с глухим стуком. Тело горело огнем, каждый мускул кричал о перенапряжении, а в ушах все еще стоял свист тренировочного оружия и его бесстрастный голос: «Ты держишь ее, как молоток... Не закрывай глаза...»

Она сжала виски пальцами. Он ломал ее. Системно, безжалостно, без права на ошибку. Ее пистолет, ее аккуратные, нелетальные выстрелы — все это здесь было детской забавой. Фейтан погружал ее в дикий, первобытный мир, где выживал тот, кто был сильнее, быстрее и безжалостнее. И самое ужасное, что она понимала — он был прав. В мире Нэн, в мире Пауков, ее прежние принципы были смертным приговором.

Тихий стук в дверь заставил ее вздрогнуть. —Можно? — послышался спокойный голос Шизуко. Ризе кивнула, забыв, что та не видит, и просто прошептала: «Входи».

Шизуко вошла с небольшим тазиком с теплой водой и чистым полотенцем. Ее взгляд скользнул по осунувшемуся лицу Ризе, по новым ссадинам на руках, по валяющейся на полу палке. Она ничего не спросила. Прохо поставила таз на пол, смочила полотенце и протянула его девушке.

— Протри лицо. Пот и грязь — плохие советчики для размышлений.

Ризе с благодарностью приняла полотенце. Теплая влага приятно омывала разбитую губу и пыльный лоб. И слова полились сами собой — сбивчивые, обрывочные, полные боли, злости и страха. Она рассказала все: о безжалостных атаках, о ненавистной палке, о его словах, которые жгли сильнее ударов.

— Он говорит, мой пистолет — костыль... что я должна уметь сражаться всем... что мое «хочу» никого не интересует...

Шизуко молча слушала, время от времени споласкивая полотенце. Когда Ризе замолчала, исчерпав себя, Шизуко тихо сказала: «Фейтан не тратит время на безнадежных. Если бы ты была слабой, ты бы уже была мертва. Он видит потенциал. А потенциал нужно ковать. Даже если это больно».

Она села на кровать и легонько потянула Ризе за собой. Та, обессиленная, не сопротивлялась и в итоге оказалась сидя на полу, прислонившись боком к коленям Шизуко. Та принялась расчесывать пальцами ее спутанные волосы, медленно, почти по-матерински.

— Он... он когда-нибудь станет... добрее? — спросила Ризе, и в ее голосе прозвучала детская надежда.

Шизуко на мгновение задумалась. «Нет, — ответила она с той же простой прямотой. — Но он станет уважать. А в нашем мире это дороже любой доброты».

Монотонные, успокаивающие движения, теплое колено под щекой и тихий голос делали свое дело. Напряжение постепенно покидало избитое тело. Веки Ризе стали тяжелыми, дыхание — ровным и глубоким. Она не заметила, как провалилась в сон, все еще сидя на полу, обняв колени Шизуко, как единственную опору в этом хаосе.

Шизуко еще некоторое время сидела неподвижно, глядя в окно на темнеющий лес, потом аккуратно пристроила спящую девушку на подушки, накрыла одеялом и вышла, притушив свет.

---

Сон Ризе был тяжелым и безсознательным, без сновидений, лишь черная, пустота, в которую погрузилось ее измученное тело. Она не слышала, как пролетела ночь. Не почувствовала первых лучей солнца. Ее внутренние часы, сбитые переутомлением, дали сбой.

Она проснулась от пронзительного чувства страха. Солнце уже давно встало и ярко светило в окно. Она метнулась к часам. Без двадцати пять.

Ледяной ужас сковал ее. Четыре утра. Он ждал.

Она сорвалась с кровати, на ходу натягивая тренировочную одежду, не обращая внимания на боль в мышцах. Она пулей вылетела из комнаты и помчалась по коридору к лестнице в подвал, сердце колотилось где-то в горле, предчувствуя неотвратимое.

Дверь в подвал была приоткрыта. Она ворвалась внутрь, запыхавшаяся, с растрепанными волосами.
— Прости! Я проспала, я...

Она замерла. Фейтан стоял в центре комнаты, спиной к ней. Он не двигался. Но атмосфера в подвале была не тренировочной, а... боевой. Смертоносной.

Он медленно повернулся. На его лице не было ни гнева, ни раздражения. Была та самая леденящая пустота, которую она видела в первую ночь. Холодная, безэмоциональная ярость хищника, чьи правила нарушили.

— Сорок семь секунд в первый день, — его голос был тихим и ровным, как лезвие бритвы. — Сорок три минуты сегодня. Ты демонстрируешь неуважение. К моему времени. К своим обязанностям. К самому процессу выживания.

Он сделал шаг к ней.
— Тренировка отменена. Сегодня у нас будет другой урок. Урок о ценности дисциплины.

В его руке появилась не деревянная палка, а его настоящий меч-зонт. Он не вытащил клинок, но сама трость в его руке выглядела смертоносным орудием.

— Беги, — сказал он просто.

И исчез.

На этот раз это не была тренировка на уворот. Это была охота. Его удары были не для того, чтобы учить, а для того, чтобы калечить. Он не имитировал атаки — он бил с такой силой, от которой кости трещали, а на коже оставались глубокие, жгущие кровоподтеки. Он был воплощением той жестокости, о которой все предупреждали.

Ризе кричала, пыталась закрыться, уползти, но он был везде. Он был тенью, болью, наказанием. Он не говорил ни слова, лишь методично, с хладнокровной жестокостью садиста, выбивал из нее дух, самоуверенность и последние остатки надежды на снисхождение.

Когда он наконец остановился, она лежала на холодном бетоне, свернувшись калачиком, всхлипывая от боли и унижения. Все ее тело было одним сплошным синяком.

Он подошел, и тень от него накрыла ее.
— Завтра. Четыре ноль-ноль. Если ты опоздаешь хоть на секунду... — он не стал договаривать. Поставил окровавленный кончик трости ей на плечо, с легким нажимом. — Этот урок стоит тебе еды и воды. Подумай над этим. Пока можешь.

Он ушел, оставив ее одну в подвале, разбитую, униженную и по-настоящему, до дрожи в коленях, осознавшую, что игра в солдатики закончилась. Фейтан показал ей разницу между тяжелой тренировкой и настоящей жестокостью. И она поняла, что в следующий раз он своего предупреждения просто не повторит...