Экстаз.

Она не знала, сколько пролежала на холодном бетоне, пока боль не отступила до терпимого, пульсирующего фона. Мысль о том, чтобы встретить взгляд Шалнарка, увидеть в его глазах ужас и беспомощную ярость, была невыносима. А вопросы других Пауков, их молчаливое или циничное оценивание, заставляли сжиматься изнутри.

Собрав волю в кулак, Ризе заставила себя подняться. Каждое движение отзывалось резкой болью, но она стиснула зубы и, держась за стену, выбралась из подвала. Коридор был пуст. Пользуясь этим, она как тень проскользнула в ванную комнату.

Она действовала медленно и методично, стараясь не шуметь. Наполнила тазик теплой водой, нашла антисептик, бинты и мазь, которую ей когда-то молча дал Кортопи. В зеркале на нее смотрело бледное, испуганное лицо, украшенное синяками и ссадинами. Она отвернулась.

Затем, сжав в руках свои нехитрые припасы, она приняла решение. Возвращаться в комнату, где ее мог кто-то найти, было опасно. Было только одно место, куда вряд ли кто-то пойдет добровольно. Где ее оставят в одиночестве.

Она спустилась обратно в подвал.

Запах пота, пыли и теперь еще — ее крови, витал в воздухе. Она села в том же углу, прислонившись спиной к прохладной бетонной стене. При тусклом свете лампы она принялась обрабатывать раны. Шипело антисептик, она кусала губу, смазывая синяки охлаждающей мазью. Здесь, в логове ее мучителя, она чувствовала себя парадоксально безопасно. Здесь ее никто не искал. Здесь ее боль была ожидаемой, а не поводом для жалости.

Внезапно дверь в подвал беззвучно открылась. На пороге стоял Фейтан.

Он замер, его темные глаза скользнули по ее фигуре, сгорбленной над тазиком с розовой от крови водой, по разбросанным бинтам, по ее пальцам, застывшим на обработанной ране. На его лице не было удивления. Лишь холодное, аналитическое любопытство, будто он наблюдал за интересным поведением подопытного животного.

— Прячешься, — констатировал он без всякой интонации. — Боишься, что твой брат увидит, во что ты превращаешься? Или боишься, что он попытается это остановить?

Ризе не ответила, опустив голову. Она просто продолжила наматывать бинт на запястье, стараясь, чтобы руки не дрожали.

Он не стал развивать тему. Его взгляд упал на баночку с мазью. — Кортопи. Он редко проявляет такую... щедрость. — Сделав паузу, он развернулся, чтобы уйти, но бросил на прощание: — Умно. Лучше лизать раны в берлоге, чем выставлять их на показ. По крайней мере, здесь тебя никто не потревожит.

Дверь закрылась, и она снова осталась одна, его слова эхом отдаваясь в тишине. Он не стал ее добивать. Не стал насмехаться. Он просто признал ее тактику и одобрил ее, своим молчаливым образом.

Прошел час, может, больше. Она уже почти закончила, когда дверь снова открылась. На этот раз это был Шалнарк. Его лицо было искажено тревогой.

— Ризе! Я везде тебя искал... что ты тут делаешь? — его взгляд упал на тазик с водой, на бинты, и он все понял. Боль в его глазах была физически ощутимой. — О, боже... Ризе...

— Я в порядке, Шал, — она попыталась улыбнуться, но получилось лишь жалко. — Просто... привожу себя в порядок.

Он хотел что-то сказать, подойти, обнять ее, но в этот момент из-за его спины в проеме двери возникла худая фигура. Фейтан вернулся, вероятно, за чем-то своим. Он остановился, взгляд скользнул с бледного, полного отчаяния лица Шалнарка на спокойное, почти отрешенное лицо Ризе.

Воздух наэлектризовался. Шалнарк сжал кулаки, его тело напряглось, готовое к взрыву. Фейтан лишь поднял бровь, его поза выражала легкое презрительное любопытство.

Ризе поняла, что сейчас произойдет. Шалнарк бросится на него. И это закончится катастрофой для всех.

Она резко встала, игнорируя пронзительную боль в боку.
— Шал, все в порядке, — сказала она твердо, глядя прямо на брата. — Я сама. Это мой выбор. Иди, пожалуйста.

Шалнарк замер, шокированный. Он смотрел то на нее, то на Фейтана, который теперь смотрел на Ризе с новым, еще более глубоким интересом. В его взгляде читалось нечто вроде уважения к ее попытке предотвратить конфликт, который она бы не пережила.

«Но...» — начал Шалнарк.
—Пожалуйста, — повторила Ризе, и в ее голосе прозвучала сталь, которую она начала откуда-то извлекать.

Шалнарк, сраженный и сломленный, медленно отступил и вышел из подвала, не в силах смотреть на эту сцену.

Фейтан задержался на секунду дольше. Его взгляд встретился с взглядом Ризе.
— Интересно, — произнес он тихо, почти про себя. — Сегодня ты получила два разных урока. И, кажется, усвоила оба.

На этот раз он ушел окончательно. Ризе снова опустилась на пол, дрожа от перенапряжения и адреналина. Она дважды встретила его в этот день. И оба раза он показал ей разные грани одного и того же — ее изоляцию и ее растущую силу. Она пряталась в его логове, чтобы зализать раны, и отказывалась от помощи брата, чтобы продолжить свои мучения.

Она больше не была просто жертвой. Она становилась добровольным участником этого ада. И в глубине души она начала понимать, почему. Потому что в его жестокости был ужасный, извращенный смысл. И она была готова принять его, чтобы однажды стать достаточно сильной, чтобы больше никогда не прятаться.

Стук в дверь был осторожным, почти робким. — Ризе? Можно? — это был голос Шалнарка. Она откликнулась, и он вошел, его лицо светилось редкой в последнее время улыбкой.

— Договорился! — выпалил он, садясь на край ее кровати. — С Фейтаном. Чертовски сложно было его уговорить, но я смог. Завтра утром тренировки не будет. Ты отдохнешь.

Облегчение, сладкое и всеобъемлющее, омыло Ризе. Один день. Всего один день без боли, без его пронизывающего взгляда и беззубой ярости.

— А вечером, — продолжил Шалнарк, — мы все идем развеяться. На берег водохранилища, недалеко отсюда. Свежий воздух, костер... как нормальные люди. Я хочу, чтобы ты увидела, что мы можем быть и такими.

Мысль о том, чтобы провести время с труппой вне стен этого дома, без напряжения тренировок, показалась ей райской. Она согласилась, и впервые за долгое время ее улыбка была по-настоящему искренней.

---

Вечер следующего дня был тихим и ясным. Вода в водохранилище отражала заходящее солнце, а воздух пах хвоей и влажной землей. Пауки, действительно, вели себя почти как обычные люди. Увогин и Финкс соревновались в забрасывании камней дальше всех, Франклин и Набунага о чем-то спорили у костра, а Шалнарк пытался объяснить Кортопи принцип работы портативной колонки.

Ризе сначала наслаждалась атмосферой, но вскоре ее начало тяготить общее веселье. Ей, привыкшей к одиночеству, было непривычно так много «нормальности». Она почувствовала потребность побыть одной, отойти, перевести дух.

Сказав Шалнарку, что хочет посмотреть на закат у воды, она отошла по берегу, забравшись на небольшой каменистый выступ, скрытый от основной группы деревьями. Она закрыла глаза, вдыхая прохладный воздух, и впервые за долгое время позволила себе просто существовать.

Идиллию нарушили голоса.
— Смотри-ка, кого ветром принесло. Неужели сама Ризе?

Она резко обернулась. Из-за деревьев вышли две девушки. Их лица были знакомы — из того прошлого, что она пыталась оставить позади. Мелкие мошенницы, с которыми она столкнулась во время своих странствий. Тогда Ризе, еще неопытная и мягкая, просто обезоружила их и скрылась, не причинив вреда. Но видно, унижение засело в них глубоко.

— Что, героиня, без своего пистолетика? — фыркнула одна из них, ее взгляд с гадливым любопытством скользнул по синякам на лице и руках Ризе. — Или уже нашла себе новых хозяев? Судя по твоему состоянию, обращаются с тобой не очень нежно.

— Наверное, заслужила, — подхватила вторая, язвительно ухмыляясь. — Всегда такая высокомерная была, «я не убиваю», «я против насилия». А сама теперь по крутым пацанам шляешься. Или они тебя по кругу пустили?

Слова били больнее кулаков. Они копались в ее самых больных ранах — в ее принципах, в ее нынешнем унизительном положении. Ризе стояла, окаменев, ее горло сжалось. Она могла бы дать отпор, но что она скажет? Что она теперь тренируется, чтобы стать таким же монстром, как они?

— Что, языка отняли? Или уже привыкла, что с тобой делают что хотят? — одна из девушек решительно шагнула вперед, сжимая кулаки. — Мы с тобой старые счеты сведем. Без твоего пистолета ты никто.

Она замахнулась для удара. Ризе инстинктивно закрылась, готовясь принять боль.

Но удар так и не состоялся.

Прожужжал воздух. Мелькнула стальная вспышка, быстрая, как молния. Девушка, замахнувшаяся для удара, застыла с широко раскрытыми глазами, а затем издала оглушительный, раздирающий вопль. Ее рука, все еще сжатую в кулак, отделилась от запястья и с тихим шлепком упала на землю.

Рядом с Ризе, словно из самой тени, возник Фейтан. Он стоял в расслабленной позе, его меч-зонт был уже чист, и на острие не было ни капли крови. Его лицо было абсолютно спокойным, лишь в глазах горел тот самый ледяной огонь, который она научилась бояться и... в чем-то ждать.

Вторая девушка окаменела в ужасе, ее язвительная ухмылка сменилась маской животного страха.

— Ты... ты кто?.. — прошептала она.

Фейтан даже не взглянул на нее. Его взгляд был прикован к Ризе, стоявшей в ступоре.
— Урок окончен, — тихо произнес он, и в его голосе не было ни гнева, ни насмешки. Была лишь окончательность. — Ты позволила словам обезоружить себя. Глупо.

Затем он, не меняя позы, сделал еще одно молниеносное движение. Вторая девушка тоже вскрикнула, хватая себя за окровавленный обрубок плеча.

— Никто не имеет права поднимать на тебя руку, — сказал Фейтан, и это прозвучало как абсолютная, не подлежащая сомнению истина. — Никто, кроме меня.

Он, наконец, повернулся к обезумевшим от боли и ужаса девушкам.
— Бегите. Пока я не решил, что ваши ноги мне тоже не нравятся.

Им не потребовалось повторять. Они, рыдая и спотыкаясь, бросились прочь, оставляя за собой кровавый след.

На берегу воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском костра вдалеке и тяжелым дыханием Ризе. Она смотрела на Фейтана, не в силах вымолвить ни слова. Он пришел за ней. Не Шалнарк, не кто-то другой. Он. И его защита была столь же безжалостной и окончательной, как и его тренировки.

Он медленно вложил клинок в ножны своего зонта.
— Завтра тренировка в пять, — произнес он, его голос снова стал привычно бесстрастным. — Не опаздывай.

И, развернувшись, он пошел обратно к костру, оставив ее одну на берегу с двумя окровавленными обрубками на земле и с новой, бурлящей смесью ужаса, благодарности и какого-то щемящего, непонятного чувства в груди. Он не позволил никому другому причинять ей боль. Потому что это была его привилегия. Его собственность. И в извращенной логике мира Пауков это было высшим проявлением... чего-то, что очень походило на заботу.