15
Запах от постельного белья, пропитанного хлоркой, вонь спирта и прочих медицинских препаратов наносят острый удар по ноздрям и заставляют очнуться быстрее положенного для обычного человека времени. Чонгук морщит нос, чуть вздрагивает, но пока не спешит открывать глаза. Он не сразу понимает, где сейчас находится, но глухой разговор двух человек помогает прояснить некоторые вещи.
— Здесь больница, понимаете? — пытается доказать мужчина другому, не позволяя зайти в палату к больному.
— Выстрел из огнестрельного оружия произошёл в многолюдном месте, в самом центре парка. Нам нужны ответы, доктор!
— Мы людей здесь спасаем, а не готовим к допросам следователей! Ищите девушку, которая привезла его сюда, и разбирайтесь с ней. Всего доброго, — на несколько тонов громче поясняет он, не боясь повысить голоса на сотрудника правопорядка.
— Как найти ту, которая просто сбежала, сказав, что не знает, как зовут раненого и не имеет с ним ничего общего?
Чонгук, услышав нужную информацию, мысленно благодарит девушку за ум, который помог ей не натворить глупостей. Рассказав бы следователю о случившемся, она бы обрекла его на, в лучшем случае, ежедневный допрос в течение месяца, а в худшем — раскрытие его личности и, как по течению, личности отца. Парень давно висит на волоске, а как быстро он сорвётся и упадёт, решает окружение, но никак не он сам.
Сейчас же, единственное, что должен сделать Чонгук, — бежать. Совсем не без труда, придерживая раненое плечо ладонью и корчась от боли, собирая все свои силы в единый шар и направляя его на ноги, с помощью которых нужно всего лишь подойти к окну и спуститься.
Второй этаж. Ему благоволит Господь, или, нет, просто повезло. Всевышний давно вычеркнул парня из списка любимчиков, стёр на дороге жизни белые блики и выпустил чёрный пар, чтобы в глазах стоял туман и место локации казалось сплошной черной полосой. У него получается убедить Чонгука в этом.
С трудом удерживая веки, накрывающие глаза на каждом рваном вздохе, он распахивает настежь окно и некоторое время просто наслаждается свежим воздухом. Из-за ранения тело не перестаёт вздрагивать, а на восстановление сил нужно время, которого у него просто нет. За дверью слышится топот и чужие голоса, что подталкивает к шагу.
Чонгук делает пару хриплых выдохов и, забравшись на подоконник, делает прыжок.
Секундное касание пяток прогретой от солнца земли, следом удар ладоней о мелкие камни и болезненный стон парня, ощутившего на себе совсем не мягкое падение. Он шёпотом матерится и хватается за плечо, пытается подняться с земли, но вместо этого снова падает.
— Чёрт, — шипит, собирая в кулак горсть сухой земли и тут же высыпая её обратно. Прикрывает глаза и делает глубокий вдох, чтобы собраться с силами, и поднимается на ноги.
В больничной одежде он выглядит как минимум странным, однако вряд ли это заставит его вернуться обратно в больницу и попросить назад свою одежду. Чонгуку плевать на мнение, ему и на людей, в общем-то, плевать. Делая небыстрые шаги к дороге, не оглядывается и не думает о скором будущем, в котором получит наказание от отца и встретится взглядом с перепуганной девушкой, чью голову укрыл от пули и крепко обнял перед тем, как упасть. Эта самая точка, центр радиуса, из которого нет выхода. В нём живут ни в чём неповинные люди, получившие при рождении фамилию отца, тем самым ненароком нагнавшие на себя беду, живут и не чувствуют запаха смерти, что принёс за собой мрачный парень.
Он бежит по тому же кругу как белка в колесе, топчется по трупам, собственноручно запрятанным под землю, а как остановиться — не знает.
***
Падая спиной на мятую постель, Чонгук смотрит в белый потолок и сглатывает. Он наконец дома, правда, совсем мутно помнит, как смог добраться и что отвечал небезразличным людям по дороге, когда те спрашивали о состоянии простого паренька в больничной одежде.
Нужно время, чтобы прийти в себя и набраться сил. Он готовится закрыть глаза и уснуть, как в уголке зашуршал обделённый вниманием друг, тем самым заставляя повернуть голову и посмотреть на террариум.
— Прости, — шёпотом просит прощение за долгое отсутствие он, — прости, — вторит ещё тише и, больше не в силах удерживать веки, закрывает глаза и засыпает.
Светлая кухня с бледно-жёлтыми обоями и белой плиткой кажутся до боли знакомыми. Юноша неспешно бродит по комнате и наводит руку на скатерть в клетку, гладит её, а после смотрит на свои ладони. Ничего. Просто чистые руки, но почему-то хотелось, чтобы на них остался какой-то отпечаток. Как глупо.
Неожиданно тёплая ладонь касается плеча и надавливает на него, помогая парню сесть на стул. Он не понимает ничего, но когда поворачивает голову, натыкается на ласковую улыбку женщины. Неглубокие морщинки выдают её возраст, но от этого она не теряет своей привлекательности. Черты лица настолько родные, что юноша, словно не видев её больше десяти лет, тянется к её шее и хочет обнять. Так по-детски. Женщина, продолжая улыбаться, отрицательно качает головой и указывает взглядом на белую тарелку, молча прося позавтракать, а парень, растерянно посмотрев на пустую посуду, открывает рот, чтобы сказать, что там ничего нет, но в место этого сдавленно мычит. Словно во рту нет языка или он немой с рождения.
Женщина отходит к шкафчикам и, прижавшись к ним спиной, стоит и наблюдает за ним на расстоянии. Улыбается, кивает, но так ничего не говорит. Что происходит?
В радио вдруг заиграла знакомая музыка: фортепиано и виолончель на фоне; её крутили когда-то так часто, что он успел возненавидеть эту композицию всего за три дня, а сейчас, услышав её при подобных обстоятельствах, поддаётся грусти. Он скучает. По матери, что стоит рядом и слушает музыку вместе с ним, по запаху вкусной еды, приготовленной её руками, и по тому времени, когда был обычным ребёнком и не знал о грязном будущем, так скоро захватившим в свои объятия.
Громкий стук в дверь. Чонгук смотрит на женщину и ждёт, пока та откроет её, но вместо этого она продолжает улыбаться, только вот улыбка с каждой секундой становится прозрачнее, как и вся её фигура. Всё исчезает как по щелчку, но грохот становится только громче.
— Мама, — голос вдруг прорезается, и боль в плече, кажется, теперь чувствуется в разы сильнее.
Парень открывает глаза и оглядывается, замечая привычную серую обстановку и пустоту вокруг. Это просто сон. Хуже любого кошмара, который он видел когда-то. Прикладывая горячую ладонь к вспотевшему лбу, часто дышит и облизывает пересохшие губы. У него жар, поэтому он и бредил. Но стук в дверь оказался настоящим, причём он и является причиной пробуждения Чонгука.
Он с трудом поднимается и идёт в прихожую, цепляясь за углы руками по дороге, чтобы не упасть. Прислоняется к двери и смотрит в глазок.
— Чёрт, — тихо ругается, узнавая в человеке по ту сторону Джису.
Девушка прислоняется лбом к двери и продолжает стучать по ней, а когда практически теряет надежду, то тихо скребётся, словно котёнок, просящийся домой. Ей не откроют, не впустят, потому что боятся больше, чем ножа на кушетке в операционной.
— Ты же дома, Чонгук, я знаю, — обречённым голосом с долей горести произносит она. — Пожалуйста, Чонгук, мне страшно.
Брюнет слышит её, чувствует, как мечется от незнания, и корит себя за это.
— Меня чуть не убили… тебя чуть не убили, Чонгук. Я ничего никому не сказала, потому что не знаю, во что верить. А мне так хочется знать, так хочется думать, что всё это случайность, — девушка прислоняется спиной к двери и медленно скатывается по ней, вытирая влажные щёки рукавом свитера, — мне страшно. За тебя, Чонгук, страшно.
Опустившись на холодный пол и прижавшись затылком к двери, парень хватается за голову обеими руками и ерошит волосы; чуть поворачивает голову вбок и касается щекой деревянной поверхности, чувствуя, как по ту сторону Джису делает то же самое. Не было бы двери, их головы упали бы на плечи друг друга, и спины, подобно разводному мосту, скрепились. Ему ничуть не лучше: мучается от своего же бездействия и ругает себя за глупость, что поспособствовала привязаться к девушке так сильно. Не успев вовремя отвернуться от неё, подверг опасности и заставил дрожать от страха.
Ещё несколько всхлипов и фраз из её уст, и наступает тишина. Ушла тихо, почти беззвучно, чтобы не казаться глупой маленькой девочкой, которая плачется под дверью своего спасителя… или обидчика. Джису сама не знает, кто он, откуда и с чем связан, но постоянно гадать об этом больше не может. Устала.
Чонгук открывает дверь и направляет взгляд на лестницу, ведущую вниз, — пусто. Опускает голову и натыкается на свой телефон: прямо на коврике у самого входа. Он выпал из рук в парке и послужил бы полицейским, нашедшим его, ниткой, ведущей к нему.
Чонгук в который раз предугадывает смерть Джису и останавливает нашествие, а она, в свою очередь, тоже взялась за его спасение.
Иголка от шприца с большой дозой обезболивающего медленно погружается в вену и заставляет парня стиснуть зубы. Неприятно, но так привычно. Он соврёт, если скажет, что не хотел бы, чтобы в шприце оказался сильный наркотик, разрушающий границы возможного и, хоть на время, утоляющий гнетущие мысли своей способностью дурманить подсознание. Так было бы легче.
Выбросив использованную вещь на пол, небрежно натягивает на плечи куртку и надевает на голову чёрную кепку, чтобы быть незамеченным среди толпы людей. Перед уходом бросает виноватый взгляд на ящерицу и просит не волноваться. Это всего лишь встреча с отцом. Правда, не понятно пока, с каким исходом.
***
— Сукин сын! — удар ниже лопаток тонким бамбуковым стволом, и парень, до этого удерживающий стойку под отжимание, сгибает локти и падает голым животом на деревянный пол подвала.
Крепко держался ровно до пятого удара, а на последнем не выдержал. Четыре алые полоски словно огнём горят на его спине, но боль не сравнима с болью в плече.
С порога оказавшись схваченным за воротник и прожжённым разъярённым взглядом отца, Чонгук понял, что простыми оправданиями не обойдётся. Получив три удара в челюсть и пинок, после которого упал на пол, почувствовал обиду и злость на того, кого должен бояться. Ему захотелось ударить в ответ мужчину… и сейчас безумно хочется.
— Какого хрена ты творишь, щенок?! — кричит мистер Чон, снова замахиваясь рукой для удара, как её успевает перехватить у самой щеки парень.
— Зачем мне убивать сына Кима? Чем он выделился среди остальных, мною убитых, раз ты хочешь забрать у него самое дорогое? — не поднимаясь с пола, хрипло спрашивает он.
Чонгук обессилен и еле может говорить, но себя ударить отцу больше не позволит. Ему надоело незнание.
В ответ мужчина ядовито смеётся ему в лицо и, наклонившись, едко шепчет:
— Делай то, что говорю. Я — твой хозяин, а ты моя шавка. Не забывай, что должен мне, сынок.
— Ты не мой отец, — сквозь зубы отвечает брюнет. Взгляд мрачнеет, а упоминание о родственной связи сносит крышу.
Быть обязанным человеку, который взял ребёнка из детского дома и сотворил из него профессионального убийцу — нет, хватит. Парень собирает все свои силы на то, чтобы подняться на ноги. Смерив злобным и в то же время обидчивым взглядом мужчину напротив, замахивается и наносит удар по его лицу.
— Ты же убил её, да? Убил мою мать пять лет назад, потому что она искала меня! Сбила машина, да? Чёрт, на улице рынка, где движение постоянно перекрыто, — ему хочется рвать и метать, но вместо этого он просто кричит и вновь получает толчок от мужчины с кривой улыбкой на лице.
— Ты научился лаять? Я что-то упустил, сынок? Или ты упустил? — голос мистера Чона остаётся спокойным, а взгляд рассудительным, но с нескрываемой насмешкой. Он опускается к парню и хватается за его шею: — Кто твой хозяин?
— Отпусти!
— Кто твой хозяин? — повторяет мужчина на тон громче, — я пристрелю их всех, попаду в макушку каждого и глазом не моргнув. Так спрашиваю, кто, чёрт подери, твой хозяин?
На молодом лице выступают венки, цвет кожи темнеет, а воздуха в лёгкие поступает всё меньше.
— Ты…
— Ты? — переспрашивает мистер Чон.
— Ты, отец, — еле внятно исправляется Чонгук и тут же широко распахивает рот, чтобы отдышаться.
Мужчина кривит лицо и толкает его за шею на пол, а сам продолжает сидеть на корточках и смотреть на еле живого сына, что даже подняться с помощью своих сил не может.
— Две недели, не больше. Выполняешь последнее задание и катишься к чертям.
Тёплый ветер обдувает измученное лицо, щекоча засохшую корочку на ранах, ватные ноги практически не сгибаются в коленях, когда парень делает шаги, кругом всё кажется мутным и расплывчатым, даже деревья в глазах отображаются голыми полосами, без рельефа на коре и висячих листьев. Он останавливается и поднимает голову, смотря в чёрное небо, щурится и крутит головой, понимая, что кроме тьмы там ничего нет. Ему не видны мириады звёзд, и полная луна кажется светло-жёлтым шаром, но никак не единственным спутником земли с чёткими рисунками, которые видит каждый человек, гуляющий ночью.
Прийти в себя парню удалось только ближе к полуночи. Лёжа на грязном полу, он проклинал своё существование. Как-то, Тэхён спросил его: «Если бы ты мог что-то изменить, то что бы ты сделал?». Тогда Чонгук в ответ пожал плечами, не восприняв всерьёз вопроса, и быстро сменил тему; но именно сейчас, перестав чувствовать себя живым существом — человеком, он бы ответил, что не рождался бы вообще.
Его ноги, словно под гипнозом, ведут в неправильном направлении — к ней — до чёртиков напуганной, пролившей слёзы у него под дверью девушке. Чонгуку хочется почувствовать, что кому-то нужен. Он нужен ей. И это не жалость к себе — это простая нужда в человеческом тепле.
В окне второго этажа мигают синие огоньки — гирлянда вдоль стены в комнате Джису. Как к ней попасть парень пока не придумал, но на душе уже легчает от того, что она дома.
Девушка тоже не перестаёт думать о нём. Лежит на кровати и делает вид, что листает учебник, но на самом деле не перестаёт волноваться о Чонгуке. В голове куча вопросов, ответы к которым он вряд ли даст. Сочетание мрачности и безмолвия с искренностью и преданностью — она успела узреть в чёрных глазах противоречие чувств и войну с самим собой. Зачем он это делает, когда можно просто следовать своим желаниям? Жертвуя собой, чтобы защитить девушку, Чонгук не знает, с какой прогрессивностью похищает её сердце.
Тихий стук костяшками пальцев по стеклу привлекает внимание Джису. Отбросив книгу к краю кровати, она встаёт и нерешительно подходит к балкону; останавливается и настороженно смотрит как за дверцей, прижавшись лбом к стеклу, за ней наблюдает кто-то.
Чонгук закрывает глаза и дышит на стекло, чтобы оно вспотело, а после водит по нему пальцем. «Впусти» — практически неразборчиво, но написано понятным для неё языком.
— Чонгук, — шепчет губами Ким и быстро дёргает ручку на себя, — Чонгук, — повторяет с закрытой ладошкой на губах, которую приложила сразу, как только увидела его избитое лицо и почувствовала голову, обессилено упавшую на своё плечо. — Боже мой. Только не теряй сознание, прошу.