Там, где пахнет ромашками

Девять месяцев. Сорок недель. Двести восемьдесят дней ожидания, страхов, радости, бессонных ночей и миллионов «а вдруг». Лена и Диана прошли этот путь вместе — от первых тестов до момента, когда животы стали такими огромными, что они с трудом вставали с дивана.

Дедушка Хазбин, поселившийся в гостиной Нанами и Лены (потому что «как я оставлю беременных внучек одних?»), превратился в профессионального сиделку. Он варил бульоны, читал вслух книжки по воспитанию (в основном устаревшие), спорил с Годжо о том, можно ли новорождённым давать мёд (нельзя), и каждое утро осведомлялся:

— Ну что, сегодня?

— Нет, деда, — отвечали хором Лена и Диана.

Но однажды — в начале октября, когда листья за окном окрасились в золото — пришёл тот самый день.

Утро

Лена проснулась от странного ощущения. Живот, который последние недели казался неподъёмным, вдруг напрягся и отпустил. Схватка. Первая, но уже вполне ощутимая.

— Нанами, — позвала она тихо, чтобы не разбудить дедушку в соседней комнате.

Он спал чутко, как всегда. Открыл глаза, посмотрел на неё — и всё понял.

— Началось?

— Кажется, да.

Он сел, взял её за руку. Проверил время на телефоне.

— Интервал?

— Не засекла. Но первая была минуту назад.

Диана, которая последние две недели спала у них (Годжо мотался по заданиям, а ей не хотелось быть одной), заворочалась на раскладушке.

— Чего вы шепчетесь? — сонно спросила она. И вдруг села, схватившись за живот. — Ой.

— Что «ой»? — Лена напряглась.

— Тоже схватка.

Тишина. Потом дедушка, проснувшийся от резкого молчания, выглянул из-за двери.

— Ну что, пора? — спросил он, уже натягивая штаны.

— Пора, — ответили обе.

Дальше всё закрутилось как в калейдоскопе. Нанами позвонил в больницу, сказал, что едут двое рожениц. Годжо, который ночевал в отеле (чтобы не мешать), примчался за десять минут, в пижаме и без повязки — глаза его горели безумным огнём.

— Диана! — он влетел в квартиру. — Ты как?

— Рожаю, как ты думаешь? — огрызнулась она, но взяла его за руку.

Сумки были собраны заранее — три огромных рюкзака с вещами, пелёнками, документами. Дедушка загрузил их в машину (Годжо нанял минивэн на всякий случай).

— Я с вами! — заявил он, забираясь вперёд.

— Деда, ты не нужен в родильной, — сказала Лена.

— А я буду ждать в коридоре! Выкурить всю нервную!

Спорить было некогда.

Больница

Приёмный покой встретил их запахом антисептика и белыми стенами. Врачи и медсёстры, предупреждённые заранее, уже ждали. Лену и Диану развели по разным палатам — у каждой своя бригада.

Нанами не отходил от Лены ни на шаг.

— Я буду здесь, — сказал он, сжимая её руку. — Всё время.

— Ты не боишься крови? — спросила она, морщась от схватки.

— Твоя кровь — не страшно. Чужая — да. Зато я в обморок не упаду.

Она улыбнулась — и застонала от новой схватки.

В соседней палате Годжо метался от стены к стене, пока Диана не прикрикнула:

— Сядь и не мельтеши! Дыши глубже!

— Я дышу! Я дышу!

— Не ты, а я! Помогай!

Он сел на край кровати, взял её за руку и начал дышать с ней в такт. Получалось у него не очень — но Диана оценила старание.

Коридор ожидания

Дедушка Хазбин оккупировал кресло в коридоре. Рядом с ним сидели Алекс и Ярик — примчались на такси, когда узнали новости. Вика, Арина, Кеи, Юки и Майки приехали следом, с цветами и воздушными шариками (шарики запретили, пришлось оставить в машине). Курама и Призрак встали у стен, как два молчаливых стража.

— Ну что там? — спросил Ярик, глядя на закрытые двери.

— Пока ничего, — ответил дедушка. — Ждём.

Такемичи принёс кофе — термос на всех. Кеи разливала по стаканчикам. Юки молилась — шепотом, сама не зная кому.

Из палаты Лены периодически доносились стоны. Из палаты Дианы — команды «дыши» и тихое шипение Годжо, который, кажется, страдал больше роженицы.

— Он точно в обморок не хватит? — спросила Арина.

— Если хватит — вытащим, — ответила Вика. — Но с ним, наверное, веселее.

Через час медсестра выглянула из палаты Лены.

— Прогресс хороший. Скоро начнётся активная фаза.

— А вторая? — спросил дедушка.

— Тоже хорошо. Не переживайте.

— Я не переживаю, — сказал дедушка, вытирая внезапную слезу. — Это я просто так.

Роды. Лена и Нанами

В палате было тепло и светло. Лена лежала на кровати, подключённая к мониторам. Нанами стоял рядом, держа её за руку. Врач — та самая добрая женщина, что делала УЗИ — подбадривала:

— Вы молодец. Ещё немного.

— Я не могу, — прошептала Лена, когда очередная схватка накрыла её с головой.

— Можешь, — твёрдо сказал Нанами. — Ты сильная. Самая сильная из всех, кого я знаю.

Она посмотрела на него. В его глазах — зелёных, спокойных — она увидела такую любовь, что сил прибавилось.

— Давай, — сказал он. — Ради них.

Ради Луны. Ради Сэма. Ради Дина.

Первым появился Сэм.

Мальчик закричал громко, отчаянно, будто требовал объяснить, зачем его вытащили из такого уютного места. Врач передала его медсестре, та обтёрла, взвесила — три двести, пятьдесят один сантиметр.

— Здоровый, — улыбнулась медсестра.

Лена заплакала. Нанами поцеловал её в лоб, потом — в мокрые волосы.

— Ты чудо, — сказал он.

Следующим был Дин.

Он появился тише — только всхлипнул, как будто обиделся, что его разбудили. Но вес оказался больше — три пятьсот. Тот же рост.

— Крепыш, — заметил врач.

Лена уже не плакала — она улыбалась сквозь слёзы, глядя на двух мальчиков в прозрачных кювезах.

Последней — Луна.

Она шла вперёд ножками — врач чуть поволновался, но всё обошлось. Девочка закричала пронзительно, будно, требуя внимания. Три килограмма, пятьдесят сантиметров.

— Луна, — прошептала Лена, когда дочку положили ей на грудь. — Привет, малышка.

Нанами плакал. Слёзы текли по его щекам, он не вытирал их. Он смотрел на жену, на детей — троих, сразу — и не верил, что это реальность.

— Лена, — сказал он. — Ты сделала это.

— Мы сделали, — ответила она, усталая, счастливая. — Мы.

Медсёстры забрали малышей для процедур. Нанами снова сел рядом с Леной, взял её руку.

— Отдохни. Я буду здесь.

— Не уходи, — попросила она.

— Никогда.

Роды. Диана и Годжо

В соседней палате всё было иначе.

Диана, привыкшая терпеть боль, терпела и сейчас — почти не кричала, только шипела сквозь зубы. Годжо держал её за руку и рассказывал что-то смешное — про первую их встречу, про то, как он сразу понял, что она особенная.

— Не отвлекай, — прошипела Диана.

— Я отвлекаю, чтобы было легче! — ответил он.

— Не помогает!

— Тогда давай поругаемся?

— Иди ты...

Но договорить она не успела — схватка накрыла с новой силой.

Врач — молодой мужчина с невозмутимым лицом — сказал:

— Тужьтесь.

Диана закричала — впервые за все роды, громко и отчаянно. Годжо заорал вместе с ней — от сочувствия.

И вот — первый крик новорождённой.

Маленькая, розовая, с тёмным пушком на голове. Глаза ещё закрыты, но кричит так, будто уже знает, чего хочет от жизни.

— Девочка, — сказала медсестра. — Три килограмма, пятьдесят один сантиметр.

— Лина, — выдохнула Диана. — Наша Лина.

Годжо осторожно взял дочку на руки — так бережно, будто боялся раздавить. Смотрел на неё, а по его щекам текли слёзы — открытые, настоящие, без повязки.

— Привет, маленькая, — прошептал он. — Я твой папа. Я самый сильный в мире. И я тебя никому не дам в обиду.

Диана смотрела на них и чувствовала, как что-то тает внутри — последние льды, оставшиеся от старой жизни.

— Положи её мне, — попросила она.

Годжо передал Лину. Диана прижала дочь к груди — ещё липкую от первородной смазки, такую крошечную и бесценную.

— Здравствуй, малышка, — сказала она. — Извини, что у тебя такой дурак папа.

— Я не дурак, — обиделся Годжо.

— Дурак, но хороший.

Он поцеловал её в висок, потом дочку в темечко.

— Я вас обеих люблю, — сказал он. — Безумно.

— Ладно, — улыбнулась Диана.

Первая встреча

Через два часа, когда обеих мам перевели в палату совместного пребывания (больница пошла навстречу — и так событие, двойные роды, тройня у одной, надо же!), они встретились в коридоре.

Лена, передвигающаяся медленно, с капельницей, но счастливая. Диана — на своих двоих, чуть держась за стену.

— Ты как? — спросили они одновременно.

— Жива, — ответили тоже вместе.

Рассмеялись.

Медсёстры подкатили кроватки — три у Лены, одну у Дианы. Крошечные свёртки, в которых спало будущее.

— Познакомим их? — предложила Лена.

— Давай.

Они поставили кроватки рядом. Сэм, Дин, Луна и Лина — четыре имени, четыре судьбы, которые отныне будут связаны навсегда.

— Твоя Лина — красавица, — сказала Лена.

— А твои — банда, — улыбнулась Диана. — Смотри, Сэм уже командует.

Сэм открыл глаза — тёмно-карие, почти чёрные — и уставился на сестру и братьев. Дин спал. Луна пускала пузыри.

Лина тихонько кряхтела.

— Идеальные, — сказала Лена. — Просто идеальные.

Друзья в палате

На следующий день пришло время посещений.

Дедушка Хазбин ворвался в палату первым, с двумя огромными букетами (ромашки для Лены, розы для Дианы) и кульком с домашним печеньем.

— Дайте посмотреть на моих правнуков! — заорал он, чуть не сбив медсестру.

Увидев четырёх детей, он замер. Потом опустился на колени перед кроватками и заплакал — в голос, как ребёнок.

— Я такой счастливый, — всхлипывал он. — Такой счастливый.

— Деда, ты нас смущаешь, — сказала Диана, но сама шмыгнула носом.

Остальные ввалились следом: Алекс с Яриком (они принесли воздушные шары, теперь разрешённые), Вика — с амулетами для каждого малыша («от сглаза и проклятий»), Арина и Кеи — с горами детской одежды, Юки и Майки — с плюшевыми игрушками.

Курама и Призрак стояли в дверях, боясь занести инфекцию. Нанами позвал их внутрь.

— Они маленькие, но крепкие, — сказал он. — Можно смотреть, но не трогать без перчаток.

Гости надели перчатки (Вика прихватила из дома) и по очереди брали малышей на руки.

— Он на меня смотрит, — прошептал Алекс, держа Сэма. — Как будто оценивает.

— Оценивает, — подтвердил Ярик. — И решил, что ты годный.

Луну взяла Вика — девушка тихонько агукала, и ведьма улыбнулась впервые за долгое время.

— Сильная девочка, — сказала она. — В ней магия есть. Слабая, но есть.

— А в наших? — спросил Годжо, кивая на Лину.

— А в вашей — папина техника. Шесть глаз? Возможно. Или мамин характер, что ещё страшнее.

Диана фыркнула. Годжо гордо расправил плечи.

Имена утверждены

Вечером, когда гости разошлись, а малыши уснули, Лена и Диана сидели в кроватях и пили чай (ромашковый — Лена, мятный — Диана).

— Ты не передумала с именами? — спросила Лена.

— Нет. Лина — красиво. А Хазбин? — Диана повернулась к дедушке, который пристроился в кресле-качалке. — Ты не против, если мальчика назовём в твою честь?

Дедушка чуть не выронил чашку.

— Вы что, серьёзно?

— Абсолютно, — сказал Годжо. — Если, конечно, родится сын. Но первая — дочь. А потом — может быть.

— Я... я даже не знаю, что сказать, — дедушка вытер глаза. — Это честь. Огромная честь.

— Ты заслужил, — сказала Лена. — Ты нас вырастил. Ты нас сюда перенёс. Ты — наш корень.

Дедушка встал, обнял всех по очереди — Лену, Диану, Годжо, Нанами. Детей не стал будить, только погладил каждого по голове через кроватку.

— Хазбин-младший, — прошептал он. — Звучит гордо.

Первая ночь дома

Через неделю их выписали.

Дом Нанами и Лены превратился в филиал детского магазина: три кроватки, три пеленальных столика, три шкафа с одеждой. Годжо снял квартиру этажом выше — чтобы быть ближе, но не мешать.

В первую ночь никто не спал.

Сэм плакал, потому что хотел есть. Дин плакал, потому что Сэм плакал. Луна плакала, потому что была девочкой и имела право. Лена кормила их по очереди, Нанами менял пелёнки, дедушка варил смеси на случай нехватки молока.

— Это ад, — сказала Лена, падая на подушку.

— Это счастье, — поправил Нанами.

— Счастье, которое не даёт спать.

Он поцеловал её.

— Ты справишься. У тебя есть я, дедушка, друзья. И Диана с Годжо этажом выше.

Как по заказу, сверху раздался детский плач — Лина тоже требовала внимания.

— Слышишь? — Лена улыбнулась. — Мы не одни.

— Никогда не одни.

Две недели спустя

Малыши подросли, обзавелись индивидуальными привычками. Сэм требовал есть каждые два часа. Дин спал как убитый. Луна любила, когда её носили на руках. Лина, дочь Годжо и Дианы, оказалась самой крикливой — но зато быстро успокаивалась на руках у отца.

Годжо, сильнейший маг современности, часами ходил по квартире с дочкой на плече, напевая колыбельные на японском, английском и русском (последние он выучил специально для Дианы).

— Ты стал мягче, — заметила Диана.

— Это она меня изменила, — ответил Годжо, глядя на Лину. — И ты.

— Я?

— Ты сделала меня человеком.

Диана не нашлась, что ответить. Вместо этого она обняла его — впервые без задней мысли, просто потому что хотела.

Нанами, напротив, оставался серьёзным — но Лена видела, как он тает при виде детей. Сэму он строил рожицы. Дину подолгу рассматривал, словно запоминая каждую черту. Луну носил на руках по вечерам, и она засыпала у него на груди.

— Ты хороший отец, — сказала Лена.

— Я учусь, — ответил он. — У тебя.

— У меня? Я тоже учусь.

— Мы все учимся, — подвёл итог дедушка, входя в комнату с кастрюлей супа. — И будем учиться до конца. Но оно того стоит.

Он поставил кастрюлю на стол, подошёл к кроваткам.

— Эй, мелюзга, — сказал он шёпотом. — Вы — самое лучшее, что случалось с этой семьёй. И я обещаю: я буду рядом, сколько смогу. Научу вас пить (когда вырастете), драться (если понадобится) и любить (это всегда пригодится).

Малыши заворочались, будто соглашаясь.

Дедушка выпрямился, вытер слезу.

— А теперь — есть. Кормящим матерям нужны силы.

Лена рассмеялась. Нанами чуть улыбнулся.

Сверху снова раздался плач Лины — и следом голос Годжо: «Сейчас, сейчас, моя маленькая, папа идёт».

Дедушка вздохнул с умилением.

— Идиллия, — сказал он. — Хоть книгу пиши.

Лена переглянулась с Нанами. Книгу? У них была целая вселенная.

И она только начиналась.