Там, где пахнет ромашками

Двадцать лет спустя.

Токийская школа дзюдзюцу уже не была просто школой — она стала домом для целой династии. Дети Лены и Нанами — Луна, Сэм и Дин — и дочь Дианы и Годжо Лина выросли, превратившись из крошечных свёртков в ярких, талантливых молодых людей. Дедушка Хазбин, которому перевалило за девятый десяток, всё ещё был бодр и по-прежнему любил пошутить, но уже чаще сидел в кресле-качалке, наблюдая за правнуками с мудрой улыбкой.

История их взросления была похожа на мозаику — из маленьких кусочков, каждый из которых светился своим цветом.

Первые шаги и первые слова

Луна сделала первый шаг в десять месяцев. Это случилось на кухне, когда Лена варила суп, а Нанами, вернувшийся с задания, снимал обувь в прихожей. Луна, сидевшая на коврике с погремушкой, вдруг встала, сделала два неуверенных шага по направлению к отцу и рухнула ему в ноги.

— Па... — сказала она.

Нанами замер. Потом медленно опустился на колени, взял дочь на руки и прижал к себе.

— Она сказала «па», — прошептал он, глядя на Лену.

— Я слышала, — улыбнулась Лена, вытирая слёзы полотенцем.

Сэм и Дин ходить не торопились. Они предпочитали ползать — быстро, как ящерицы, и всегда в разные стороны. Сэм — к книжному шкафу, Дин — к двери. Лена шутила, что у неё не дети, а два маленьких торнадо и одно мирное облачко (Луна).

Лина, дочь Годжо и Дианы, сказала первое слово в годик. Это было «ма». Но обращено оно было не к Диане, а к дедушке Хазбину, который в этот момент кормил её кашей.

— Ма! — потребовала Лина, указывая на ложку.

— Она меня мамой назвала! — заорал дедушка, чуть не выронив кастрюлю.

— Она сказала «дай», — поправила Диана. — Но ты тоже хорош.

Годжо, который в этот момент входил в комнату с купленными игрушками, выглядел обиженным.

— А я? Почему не «па»?

— Потому что ты её балуешь, — ответила Диана. — Дети не уважают тех, кто приносит игрушки по первому требованию.

Годжо задумался. На следующий день он принёс не игрушки, а книгу о магии. Лина её съела. Буквально. Откусила уголок и пожевала.

— Она грызёт знания, — философски заметил Годжо. — Это хороший знак.

— Это плохой знак, — вздохнула Диана. — Ты купил книгу с токсичными чернилами.

Пришлось везти Лину к врачу. Всё обошлось, но Годжо больше не давал дочери учебники.

Детский сад и первая драка

В три года всех четверых отдали в один детский сад — при школе дзюдзюцу, где с детьми занимались будущие маги. Луна сразу стала звездой утренников — она пела так, что воспитатели плакали, а другие дети замирали, открыв рты. Голос у неё был чистым, высоким, похожим на звон колокольчика.

— Она в маму пошла, — говорил дедушка. — Та тоже тихая, а как запоёт — душа замирает.

Сэм в садике не пел и не дрался. Он сидел в углу с книжкой и что-то писал в маленький блокнот. Воспитатели сначала думали, что он рисует, но потом разобрали каракули: это были рассказы. Длинные, с приключениями, монстрами (откуда же без них) и хэппи-эндом.

— У тебя талант, Сэм, — сказала ему однажды Вика, прочитав очередной опус про «Смелого кота, который победил проклятую мышь». — Ты будешь писателем.

— Буду, — серьёзно кивнул трёхлетний Сэм и вернулся к блокноту.

Дин был полной противоположностью близнеца. Он не сидел на месте, не читал книг (разве что комиксы про супергероев), зато бегал, прыгал, лазил по шкафам и однажды чуть не сломал ногу, пытаясь повторить трюк из фильма.

— Он у тебя спортсмен, — сказал Годжо Нанами, наблюдая, как Дин отжимается на полу (в три года!). — Или каскадёр.

— Или тот, кто сведёт меня в могилу, — устало ответил Нанами.

Первая драка случилась в садике, когда одному мальчику показалось, что Луна поёт слишком громко. Он подошёл и дёрнул её за косичку.

— Пойду позову воспитателя, — сказал Сэм, вставая.

— Не надо, — ответил Дин и со словами «не трожь мою сестру» двинул обидчику в нос.

Драка была недолгой — Дин быстро уложил мальчика на лопатки, но подоспела воспитательница, и всех троих отправили к директору (детсадовскому, конечно).

Лена, пришедшая забирать детей, услышала историю и вздохнула.

— Дин, ты не прав. Драться — плохо.

— А что мне надо было сделать? — спросил Дин, сжимая кулаки. — Смотреть, как он обижает Луну?

— Надо было позвать взрослого.

— А если бы взрослый не успел?

Лена не нашлась, что ответить. Нанами, пришедший следом, просто похлопал сына по плечу.

— Ты защитил сестру. Это правильно. Но в следующий раз старайся решать словами.

— А если словами нельзя?

— Тогда — словами и кулаками. Но в последнюю очередь.

Лина в садике была отдельной историей. Она не пела, не писала, не дралась. Она рисовала. Везде. На бумаге, на стенах, на асфальте мелом, на песке палочкой. И фотографировала — как только ей купили первый детский фотоаппарат, она не выпускала его из рук.

— Мама, смотри, — показывала она Диане снимки. — Это воспитатель, когда думает, что никто не видит. А это кот на крыше. А это папа спит с открытыми глазами.

— Папа всегда спит с открытыми глазами, — вздыхала Диана.

— Поэтому я его и сфотографировала. Это искусство.

Годжо, узнав, что его спящая физиономия теперь существует в виде отпечатка, не обиделся — даже повесил фото на стену в кабинете.

— Это напоминание, что я смертен, — сказал он. — Хотя это не так.

Школа

В шесть лет все четверо пошли в первый класс — обычную школу, не магическую (для начала). Магическую энергию в них пока не диагностировали, кроме слабых искр у Луны (которая могла зажигать свечи голосом) и Лины (чей взгляд иногда заставлял предметы двигаться).

Сэм стал отличником с первого дня. Он писал сочинения лучше всех, читал быстрее всех, а на математике щёлкал задачи как орешки. Учителя его обожали.

— Он гений, — говорили они Лене и Нанами на родительских собраниях.

— Мы знаем, — скромно отвечала Лена.

Дин учился хуже — но не потому, что был глупым. Просто ему было скучно. Он предпочитал физкультуру, спортзал, бег, борьбу. На уроках он вертелся, отвлекался, но если садился за домашнее задание — делал его быстро и правильно.

— У тебя синдром дефицита внимания, — сказала ему однажды Вика.

— Это синдром скуки, — возразил Дин. — Я не могу сидеть на месте, когда вокруг столько движений.

Он ходил на дзюдо, карате, плавание. К двенадцати годам он уже имел чёрный пояс по карате и несколько медалей с городских соревнований.

Луна была любимицей класса. Она ни с кем не ссорилась, всем помогала, пела на всех концертах и праздниках. У неё был ангельский голос — чистый, проникновенный. Однажды её записали на городской конкурс вокала, и она заняла первое место.

— Луна станет звездой, — сказал дедушка, вытирая слезу. — Эх, жалко, я не доживу.

— Доживёшь, деда, — улыбнулась Луна и поцеловала его в щёку.

(Дедушка, к слову, дожил — и ещё как).

Лина в школе была «той странной девочкой с фотоаппаратом». Она фотографировала всё: учителей, одноклассников, обед в столовой, пролетающих мимо птиц. Рисовала портреты всей школы — карандашом, фломастерами, красками. Однажды на уроке изобразительного искусства нарисовала учителя настолько похоже, что тот разревелся.

— Вы талант, Лина, — сказал он. — Настоящий талант.

Она не стала ни певицей, ни писателем, ни спортсменкой. Она стала художником и фотографом. К шестнадцати годам у неё была своя небольшая выставка в районном культурном центре.

Подростковый возраст

Сложный период, когда дети становятся почти взрослыми, а родители седеют (Нанами — особенно). Луна превратилась в красивую девушку с длинными тёмными волосами (в отца) и зелёными глазами (в мать). Она была высокой, стройной, с модельной внешностью — но с характером мягким, как ромашковое поле.

— За ней мальчики бегают стаями, — жаловалась Лена Диане. — А она ни на кого не смотрит.

— Пусть выбирает, — отвечала Диана. — Не сейчас, так позже.

Дин вымахал под сто восемьдесят, широкоплечий, мускулистый. Он был похож на деда Хазбина в молодости — такой же боевой, целеустремлённый, иногда резкий. Но с детьми и животными становился мягким, как пластилин.

— Хочешь, я тебя драться научу? — спросил он как-то маленькую племянницу Юки (у Юки к тому времени родилась дочь).

— Хочу, — ответила та.

— Тогда иди к деду. Он лучше умеет.

Сэм, в отличие от близнеца, оставался невысоким и худощавым. Он носил очки, любил читать и писать, избегал драк и шумных компаний. Но при этом у него было много друзей — потому что он умел слушать, давать советы и смешить негромкими шутками.

— Ты как папа, — говорила ему Лена. — Такой же серьёзный и ответственный.

— Я серьёзнее, — отвечал Сэм. — Потому что у меня ещё и ваше чувство юмора отсутствует.

Лена сделала вид, что обиделась, но на самом деле гордилась.

Лина к шестнадцати годам стала яркой, экстравагантной личностью. Она красила волосы в разные цвета (сейчас был розовый), носила необычную одежду, говорила то, что думает, и никого не боялась. Годжо души в ней не чаял, Диана периодически вздыхала, но признавала: дочь пошла в обоих родителей — внешность от отца, характер от неё.

— Ты такая же упрямая, как я, — сказала ей однажды Диана.

— Училась у лучших, — парировала Лина.

Первая любовь

Луна влюбилась в восемнадцать лет. Избранником оказался тихий парень по имени Рен, учившийся на том же художественном факультете, что и Лина (они подружились ещё в школе). Рен рисовал пейзажи, почти не разговаривал, зато смотрел на Луну такими глазами, что всем вокруг становилось ясно: он её обожает.

— Ты уверена? — спросила Лена, когда Луна привела его знакомиться.

— Уверена, — ответила Луна. — Он хороший. Настоящий.

Нанами долго рассматривал Рена, потом сказал:

— Если обидишь — найду и убью.

— Папа! — возмутилась Луна.

— Шучу, — сказал Нанами. — Но присмотрю.

Рен не обидел. Он водил Луну на свидания, дарил рисунки (его портрет Луны висел теперь в спальне), помогал с учёбой и не ревновал, когда её поклонники глазели на неё на концертах. Через два года он попросил у Нанами и Лены разрешения сделать предложение.

— Она ещё молода, — сказал Нанами.

— Двадцать лет — не так уж и мало, — возразила Лена. — Я в её возрасте уже знала вас, правда?

Нанами помолчал, потом кивнул.

— Хорошо. Но если ты её обидишь...

— Я знаю, — сказал Рен. — Вы меня убьёте.

— Не я. Она сама. Она сильная.

Дин влюбился в девушку по имени Мисаки — спортсменку, которая бегала быстрее него и могла дать сдачи любому. Они встретились на соревнованиях по карате, подрались (в спарринге) и после драки поняли, что хотят быть вместе.

— Она классная, — сказал Дин родителям. — Она меня понимает.

— Она тебя на лопатки положила, — усмехнулся Сэм.

— Не на лопатки, а просто прижала к матам. Это разные вещи.

Свадьбу планировали через год, но Мисаки забеременела раньше, поэтому пришлось ускориться.

Сэм, к удивлению всех, влюбился в девушку-библиотекаря, тихую и незаметную Аяку. Они познакомились, когда Сэм искал редкую книгу по фольклору, а Аяка предложила свою помощь. Разговорились, поняли, что у них одинаковые интересы, и с тех пор не расставались.

— Ты уверен? — спросила Лена.

— Абсолютно, — ответил Сэм. — Она такая же, как я. Тихая, спокойная, любящая книги.

— И красивая, — добавила Луна. — Я бы даже сказала — красавица. Только скромная.

Аяка была красавицей — высокой, с длинными чёрными волосами и большими глазами. Она просто не любила обращать на себя внимание.

Годжо и Диана долго гадали, в кого влюбится Лина. Она была свободной птицей, никого не подпускала близко. И вдруг — её фото на выставке заметил парень по имени Кай, поэт и музыкант, и написал стихотворение, посвящённое её снимку «Дождь в городе».

— Кто это? — спросила Лина у подруги, прочитав стихи в интернете.

— Кай. Он учится на филфаке. Пишет стихи, играет на гитаре.

— Познакомь.

Они встретились, поговорили, проговорили всю ночь. Кай оказался таким же увлечённым творчеством, как и Лина. Он читал свои стихи, она показывала фотографии. Они смотрели друг на друга как заворожённые.

— Ты похож на моего отца, — сказала Лина.

— Это хорошо или плохо?

— Хорошо. Он тоже ненормальный, но хороший человек.

Годжо, когда познакомился с Каем, долго сверлил его взглядом (прямо поверх повязки), а потом сказал:

— Если ты сделаешь мою дочь несчастной, я... даже не знаю. Я ещё ничего не придумал. Но будет больно, обещаю.

— Сатору, — одёрнула Диана. — Не пугай парня.

— Я не пугаю. Я предупреждаю.

Кай кивнул и сказал:

— Я буду её беречь, сэр.

— Я тебе не сэр, я Годжо. Запомни это имя.

Диана закатила глаза.

Поступление и карьера

Луна поступила в консерваторию на вокальное отделение. Она выступала на городских и национальных конкурсах, записала несколько песен, и однажды её заметил продюсер из крупной компании.

— Ты будешь звездой, — сказал он.

— Я уже звезда, — ответила Луна. — Для своей семьи.

Она отказалась от контракта, решив учиться дальше и выступать самостоятельно, без продюсера.

— Ты дура, — сказал ей Дин.

— Я самостоятельная, — возразила Луна. — Как мама.

Лена, сидевшая рядом, гордо улыбнулась.

Дин пошёл в институт физкультуры, стал тренером по карате, открыл свой клуб для детей. Мисаки работала с ним — вела группы для девочек.

— Мы одна команда, — говорил он. — На татами и в жизни.

Сэм получил литературное образование, написал несколько рассказов, потом повесть, потом роман. Его книги стали популярны — не массово, но у него появились поклонники.

— Когда следующий? — спросил дедушка Хазбин, дочитывая очередную новинку.

— Через месяц, деда. Я работаю.

— Ты работаешь, а у меня глаза уже не те. Успею ли дочитать?

— Успеешь, — заверил Сэм. — Я напишу крупными буквами.

Лина окончила художественную школу, потом академию искусств. Её фотографии выставлялись в галереях, однажды даже в Париже. Рисунки она продавала онлайн — и зарабатывала достаточно, чтобы ни от кого не зависеть.

— Ты талантище, — сказал ей Кай. — Самая лучшая.

— Ты тоже, — ответила Лина. — Твои стихи — бальзам для души.

Они оба были творческими, сложными, немного не от мира сего. Идеальная пара.

Четыре свадебных предложения

Все четыре случились в один вечер, на семейном ужине в честь двадцатилетия свадьбы Лены и Нанами.

Гости собрались в большом зале школы дзюдзюцу. Играла музыка, горели свечи. Дедушка Хазбин (которому было уже под девяносто) сидел во главе стола и дирижировал воображаемым оркестром.

И вдруг Рен — парень Луны — встал, подошёл к ней и опустился на колено.

— Луна, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Я полюбил тебя с первого взгляда, когда увидел на концерте. Ты пела, а я замер. Ты стала моей музыкой, моим воздухом. Выходи за меня.

Он протянул коробочку с кольцом.

Луна заплакала. Кивнула.

— Да, — прошептала она. — Да, Рен.

Все захлопали. И в этот момент на колено перед Мисаки опустился Дин.

— Мисаки, ты меня на лопатки положила. Ты меня победила. И я понял — ты единственная, кто может мной командовать. Выходи за меня.

— Не командовать, а направлять, — улыбнулась Мисаки. — Да, Дин. Да.

Третим был Сэм. Он подошёл к Аяке, взял её за руки, посмотрел в глаза.

— Ты — тишина, в которой я пишу свои книги. Ты — свет, при котором я вижу буквы. Я не умею говорить громко. Но я люблю тебя. Аяка, ты выйдешь за меня?

Аяка, покрасневшая, кивнула.

— Да, Сэм. Да.

За столом воцарился лёгкий хаос. Гости не успевали аплодировать. Дедушка Хазбин кричал: «Я теряю правнуков! Их забирают!» — но глаза его сияли.

— А ты? — спросила Лина у Кая, сидевшего рядом.

— Я? — улыбнулся тот. — Я ждал, пока они закончат. Чтобы не спорить за место.

Он встал, достал кольцо.

— Лина, ты моя муза, моя радость, мой вызов. Ты показала мне, что искусство может быть живым, дерзким, настоящим. Выходи за меня, и мы будем творить вместе — всегда.

Лина не стала плакать. Она рассмеялась — счастливо, громко — и поцеловала Кая.

— Да, — сказала она. — Да, да, да!

Годжо встал и поднял бокал.

— Это подстава, — сказал он. — Они сговорились. Четверо сговорились, чтобы мы все заплакали. Я не заплачу.

Но Диана видела, как он вытирает глаза.

Четыре свадьбы в один день

Организовать четыре свадьбы одновременно было безумной идеей. Но Вика (которая стала главным организатором всех семейных торжеств) взялась за дело с энтузиазмом.

— Всё будет красиво, — сказала она. — Или я не чёрная ведьма.

Место выбрали то же — водопад, где двадцать лет назад женились Лена с Нанами и Диана с Годжо. Поставили четыре арки — белую, голубую, розовую и золотую. Для каждой пары — отдельный цвет.

— Почему золотая для Лины? — спросила Арина.

— Потому что она золотой ребёнок, — ответила Вика. — И потому что у неё папа Годжо. Он бы всё равно настоял.

Утром свадебного дня невесты готовились вместе — как когда-то их матери. Луна, Лина, Мисаки и Аяка сидели в одной комнате, пили чай и обсуждали причёски.

— У тебя фата красивая, — сказала Луна Лине. — Почему чёрная?

— Потому что белая скучная, — ответила Лина. — Мой папа сказал, что ему всё равно, лишь бы я была счастлива. А мама сказала: «Чёрная — твой цвет».

Мисаки отказалась от фаты вообще — надела венок из белых роз.

— Я спортсменка, — сказала она. — Фата мешает двигаться.

— Ты не будешь двигаться, ты будешь стоять у алтаря, — заметила Арина.

— А вдруг захочу?

Аяка была в простом кремовом платье, без украшений, с одним-единственным цветком в волосах. Она выглядела так, будто сошла со старинной фотографии.

— Ты очень красивая, — сказал ей Сэм, когда зашёл (Вика выгнала его через минуту).

— Иди к себе, — засмеялась Аяка. — До церемонии ещё час.

— Я не могу ждать.

— Придётся.

Женихи тем временем собирались в своей комнате. Дин нервно отжимался от пола. Сэм перечитывал клятву (двадцать третью версию). Рен рисовал на салфетке портрет Луны. Кай писал стихотворение на обрывке газеты.

— Мы все дураки, — сказал Дин, отжавшись сто раз. — Нас развели. Четыре свадьбы в один день — это перебор.

— Это любовь, — ответил Кай, не отрываясь от бумаги.

— Любовь не требует четырёх тортов.

— Требует, — возразил Сэм. — Для каждого свой. Вика проверила.

Годжо зашёл в комнату, взъерошил волосы Дину, забрал у Сэма клятву и сказал: «Не волнуйтесь, девчонки всё равно сбегут». Но никто не сбежал.

Церемония началась ровно в полдень.

Под звуки скрипки (на этот раз играл целый квартет) первыми шли Луна и Рен. За ними — Мисаки и Дин. Потом — Аяка и Сэм. И последними — Лина и Кай.

Дедушка Хазбин, по традиции, вёл невест — всех четырёх одновременно, по очереди, успевая менять руки и плакать.

— Тяжело, — жаловался он, передавая Луну Рену. — Но приятно. Меня бы в книгу рекордов Гиннеса.

Нанами смотрел на детей и не верил, что они выросли. Лена улыбалась сквозь слёзы. Алекс и Ярик, которые так и не расстались, держались за руки.

Годжо, сидевший рядом с Дианой, шепнул:

— У нас всех получилось. Они счастливы.

— Мы тоже, — ответила Диана. — Может, не сразу, но да. Счастливы.

Клятвы были разными.

— Луна, я буду петь для тебя каждый день, только не смейся, — сказал Рен.

— Я не засмеюсь, — ответила она. — Я буду подпевать.

Дин пообещал Мисаки никогда не проигрывать ей в спарринге (и тут же получил подзатыльник от невесты). Сэм и Аяка поклялись друг другу в вечной любви тихо, почти шёпотом, но так проникновенно, что зал затих.

Лина сказала Каю:

— Я буду делать твои портреты, пока ты не станешь старым и морщинистым.

— А я буду писать стихи о твоей красоте, даже когда ты состаришься, — ответил он.

Четыре поцелуя. Четыре пары колец. Четыре «да», прозвучавшие как одно.

Гости аплодировали. Дедушка Хазбин кричал «Горько!» на всех свадьбах сразу и требовал, чтобы женихи целовали невест (они целовали, каждый свою).

Банкет

Он длился до утра.

Музыка, танцы, тосты, снова танцы. Дедушка отплясывал так, что Призрак (которому было уже под пятьдесят, но он всё ещё выглядел как тридцатилетний) поддерживал его, чтобы не упал.

— Я старый, — пожаловался дедушка, выпив свой десятый бокал.

— Вы вечный, — ответил Призрак. — Как все мы.

Танцы молодожёнов чередовались. Дин и Мисаки устроили показательное карате-танго — медленно, страстно, с бросками, от которых зал ахал. Луна и Рен вальсировали под её песню — он вёл, она пела, и все плакали. Сэм и Аяка танцевали так тихо, что казалось, они парят над полом. А Лина и Кай... они устроили джаз — с импровизацией, смехом и поцелуями под аккомпанемент квартета.

Годжо, выпивший больше обычного, потащил Диану танцевать и наступил ей на ногу не меньше пяти раз.

— Ты не умеешь танцевать, — сказала Диана.

— Зато я умею любить, — парировал он.

— Спорное утверждение.

— Проверишь?

Она не стала спорить.

Финал

Свадьбы отгремели. Молодожёны разъехались по своим домам. Луна и Рен купили квартиру недалеко от консерватории, чтобы ей было удобно ходить на занятия. Дин и Мисаки построили дом рядом со своим клубом карате — с большим двором для будущих детей. Сэм и Аяка поселились в маленькой квартире, заваленной книгами и рукописями. Лина и Кай сняли студию, где помещались её мольберты и его гитара.

— Как ты думаешь, что будет дальше? — спросила Лена Нанами, сидя на крыльце дома.

— Свадьбы внуков, — ответил он. — Потом правнуков. Мы будем стареть, дедушка — нет, потому что он бессмертный. И всё будет хорошо.

— Ты в это веришь?

— Я верю в нас.

Лена положила голову ему на плечо. Дедушка вышел на крыльцо с кружкой чая, посмотрел на закат.

— Красиво, — сказал он. — Жаль, что моя старуха этого не видит.

— Она видит, — ответила Лена. — Она теперь вон там, — она показала на звезду. — Самая яркая.

Дедушка помолчал, кивнул.

— Тогда ладно. Живём дальше.

Они сидели втроём и смотрели, как солнце уходит за горизонт.

А внутри дома шумели дети, внуки, правнуки — большая семья, которая началась с одной девушки в ромашках и одного парня в синем костюме.

И это был не конец.

Это было только начало.