Глава 22
Москва. Особняк Виктория Волкова. Два часа ночи.
Тишина в кабинете была страшнее любого крика.
Викторий Волков сидел за своим массивным дубовым столом, сжимая в руке телефонную трубку. Он слушал голос на другом конце — сбивчивый, испуганный голос одного из телохранителей Смирнова, который чудом остался жив.
— ...мы вошли в церковь через пять минут после того, как услышали звук, — тараторил мужчина. — Он был уже мёртв, Викторий Борисович. Одна пуля. В лоб. Карта «Король» лежала на груди.
— Где остальные? — голос Волкова был неестественно спокойным. Таким спокойным, что любой, кто знал его, понял бы — это затишье перед бурей.
— Кто?
— Охрана, идиот! Двадцать человек! Где они были?!
— Мы... мы не слышали выстрела. Глушитель. А когда зашли... их уже не было. Только Смирнов. И...
— Что? — прошипел Волков.
— Следы. Много следов. Четверо, может, пятеро. И один — маленький, женский.
Он сидел неподвижно несколько секунд. Потом его рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак. Костяшки побелели. Начали дрожать. А потом он взорвался.
— СУКА!!! ОН ОБЕЩАЛ МНЕ! — заорал Волков, вскакивая. — ОН СКАЗАЛ: «Я ЗАЙМУСЬ ЭТИМ ЛИЧНО»! И ЧТО ОН СДЕЛАЛ?! ПОШЁЛ МОЛИТЬСЯ! ПОШЁЛ УМИРАТЬ К МОГИЛЕ СВОЕЙ БАБЫ, КАК ПОСЛЕДНИЙ ТРУС!!!
Дверь кабинета распахнулась. На пороге застыл консильери — Дмитрий Бобров, коренастый мужчина с умными, внимательными глазами. Он не вошёл — ждал разрешения.
— Викторий Борисович...
— Ты слышал?! — Волков повернулся к нему, и его лицо было страшным — перекошенным от ярости, красным, с вздувшимися венами на шее. — Смирнов мёртв! ИХ ЧЕТВЕРО! ЧЕТВЕРО ЗАШЛИ В ЦЕРКОВЬ, УБИЛИ МОЕГО САМОГО УМНОГО ПСА И УШЛИ! А ДВАДЦАТЬ МОИХ СОЛДАТ СТОЯЛИ СНАРУЖИ И НИЧЕГО НЕ СЛЫШАЛИ!
— Я знаю, — спокойно ответил Бобров. — Мне уже доложили.
— И ЧТО ТЫ ПРЕДЛАГАЕШЬ?!
Бобров сделал шаг вперёд.
— Я предлагаю вам успокоиться, Викторий Борисович. Ярость — плохой советчик. А нам сейчас нужен холодный расчёт.
— Какой, нахуй, расчёт?! — Волков швырнул в стену тяжёлое пресс-папье — гипсовая голова волка разлетелась на куски. — Они убили Егорова! Убили Смирнова! Через неделю они будут здесь! В этом доме!
— Поэтому я и предлагаю действовать на опережение.
Волков замер. Посмотрел на Боброва долгим, тяжёлым взглядом.
— Говори.
— Вы должны собрать Совет.
Тишина.
— Ты с ума сошёл? — тихо сказал Волков. — Совет — это семь стариков, которые ненавидят друг друга. Они не соберутся ради одной бабы и итальянца.
— Они соберутся, если поймут, что под угрозой не ваша жизнь, а вся русская братва в Европе, — Бобров подошёл к столу. — Смирнов мёртв. Егоров мёртв. Итальянец перерезал логистику. Де Лука не остановится. Он придёт за вами. А потом — за ними.
Волков молчал, тяжело дыша.
— Де Лука — это не просто Дон, — продолжал Бобров. — Это тот, кто смог объединить итальянские семьи. Если он возьмёт верх над вами, он возьмёт верх над всеми нами. Совет это понимает. Им нужно только объяснить.
— Объясняй, — выдохнул Волков, опускаясь в кресло. — Я даю тебе полный карт-бланш. Собирай всех.
— Будет сделано. — Бобров уже направился к выходу.
Дверь закрылась. Волков остался один в разгромленном кабинете. И вдруг резко вспомнил её.
Маленькую Милену. Ей тогда было, наверное, года четыре. Она сидела на ковре в его кабинете — он работал за столом, а она играла с деревянной лошадкой. Помешала отцу, он накричал на неё и после она начала плакать. Он не утешил. Сказал: «Волковы не плачут». С тех пор она не плакала при нём никогда.
А потом — первый пистолет. Ей было семь. Он приказал стрелять по мишени, но мишень была живая — пёс, который не справился с охраной. Она конечно же не хотела. Он сжал её пальцы в своих и нажал на спуск. Собака взвизгнула и упала. Милена смотрела на руки, на кровь, и не плакала. Уже не плакала.
«Я вырастил монстра»— подумал Волков. И тут же одёрнул себя. Нет. Он вырастил солдата. А солдат, который идёт против своего командира, должен быть уничтожен.
Он открыл глаза. Взял со стола фотографию в серебряной рамке — Милена в день своего восемнадцатилетия. Он тогда ещё пытался сделать вид, что она ему не безразлична. Купил платье, организовал вечеринку. А через неделю сказал, что она выходит замуж за Игоря.
Он медленно поставил рамку на место. Перевернул фотографией вниз.
Милан. Небольшое кафе в центре.
Солнце светило по-итальянски щедро — даже в сентябре оно не жалело тепла. Мы сидели за столиком на уютной улочке, где пахло кофе, круассанами и поздними цветами. Камилла заказала себе огромный кусок тирамису и капучино с пеной в виде сердечка.
Я просто пила американо.
— Ты чего такая кислая? — спросила Камилла, макая ложку в десерт. — Только что убили того, кто мечтал тебя прикончить. Это повод праздновать.
— Праздновать? — я усмехнулась. — Мы убили старика на могиле его жены, Ками.
— Который участвовал в убийстве твоей матери.
Я замолчала. Это было правдой. Но легче не становилось.
— Я не знаю, что со мной происходит, — сказала я, глядя в свою чашку. — Я так долго ждала этого момента. Так долго строила планы. Шла к этому — через побеги, через страх, через кровь. А теперь...
— Что теперь?
— Я ничего не чувствую, — я подняла на неё глаза. — Вообще ничего. Не радости. Не облегчения. Даже злости нет. Только пустота.
Камилла отложила ложку.
— Это нормально.
— Алессандро сказал то же самое, — вздохнула я. — Но почему? Почему это нормально — ничего не чувствовать после того, как сбылась мечта?
— Потому что ты устала, Милена, — Камилла накрыла мою руку своей. — Не физически. Душевно. Ты столько лет жила в напряжении — боялась, что поймают, что убьют, что не успеешь. А теперь выдохнула. И организм говорит: «Стоп. Я больше не могу». Это как после марафона — ты бежишь, бежишь, а как финишируешь — падаешь.
— Я не падаю. — возразила я.
— Ты сидишь и пьёшь чёрный кофе, хотя могла бы съесть вон то пирожное с заварным кремом. Это то же «падение», Мил. Просто в другом виде.
Я посмотрела на витрину — там стоял нежнейший эклер с шоколадной глазурью.
— Ты права. — сказала я и подозвала официанта. — Мне вот это. И кофе ещё один.
— Ура! — Камилла захлопала в ладоши.
Пока мы ждали заказ, я смотрела на прохожих. Милан жил своей обычной жизнью — спешили куда-то девушки на шпильках, мужчины в строгих костюмах обсуждали что-то по телефонам, дети гоняли голубей. Им не было до нас дела. Они не знали, что мы убили человека несколько дней назад. Что наша жизнь — это кровь, пули и постоянная борьба.
Иногда мне хотелось быть как они. Просто — жить. Не бояться.
— О чём задумалась? — спросила Камилла.
— О том, каково это — быть нормальной, — честно ответила я. — Ходить на работу, спорить о ценах в супермаркете, планировать отпуск.
— Мы планируем войну.
— Вот именно.
Камилла задумалась.
— Знаешь, я иногда представляю, как мы с тобой станем старушками. Сидим в кафе — вот так же — и пьём кофе. Вспоминаем молодость. «А помнишь, Ками, как мы того деда убили? А помнишь, Мил, как ты врезала Игорю ножом по лицу?».
Я невольно улыбнулась.
— Ты думаешь, у нас будет старость?
— А почему нет? — Камилла пожала плечами. — Мы сильные. Мы хитрые. У нас — лучшая команда в мире. И мы заканчиваем эту войну, чтобы начать жить.
— Ты так уверена?
— Более чем, — отрезала она. — Потому что я не для того сбегала из Москвы, перебила кучу врагов и влюбилась в гениального зануду, чтобы всё закончилось плохо.
Я рассмеялась — впервые за несколько дней.
— Лоренцо знает, что ты называешь его «гениальным занудой»?
— Конечно, — кивнула Камилла. — Я ему в лицо говорю. Он обижается. Это мило.
Мы замолчали. Я откусила кусочек эклера — небо и земля по сравнению с чёрным кофе. Сладко. Мягко. И так непривычно хорошо.
— А ты? — спросила Камилла. — Вы с Алессандро... как вы?
— Нормально, — я вдруг поняла, что это правда. — Он... он заботливый. Иногда слишком. Проверяет, поела ли я, спала ли, не холодно ли мне.
— Он тебя любит. — улыбнулась Камилла.
— Знаю. И я... — я замолчала.
— Что?
— Я всё ещё боюсь. — тихо сказала я. — Не его. А того, что это может кончиться. Что в один день он не вернётся. Или я. Мы воюем с монстром, Ками. С моим отцом. Он не проиграет просто так.
— Мы и не рассчитываем на «просто так», — Камилла стала серьёзной. — Мы рассчитываем на себя. На Лоренцо. На Марко и Винченцо. На твоего итальянца. Мы — семья. А семья побеждает.
Я сжала её руку.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что ты рядом. Что не бросила. Что прошла через всё это со мной.
Камилла посмотрела на меня долгим взглядом.
— Милена, я была с тобой с того дня на складе. Когда ты ворвалась вся в крови и спросила «свой или чужой». Я останусь с тобой до конца. Что бы ни случилось.
— До конца. — эхом повторила я.
— А теперь ешь пирожное. — скомандовала Камилла.
Я послушалась.
Кофе был горьким. Эклер — сладким. А жизнь — непредсказуемой.
Но сейчас, в этом маленьком кафе в Милане, я впервые за долгое время почувствовала, что, возможно, всё будет хорошо.
Мы вернулись в особняк, когда солнце уже клонилось к закату. Я остановилась у входа, глядя на великолепный закат, и почувствовала, как Алессандро подошёл сзади.
Он не сказал ни слова. Просто встал рядом и взял меня за руку. Мы молчали несколько минут — слушали, как цикады начинают свою вечернюю песню, как где-то лают наши собаки.
— Пойдём, — сказал он наконец. — Я хочу тебе кое-что показать.
Он повёл меня не в дом, а в сад — по узкой дорожке, уходящей вглубь парка. Мы шли мимо кипарисов, мимо старых олив, мимо фонтана, который давно не работал. И остановились у огромного дуба. Я сразу узнала его — тот самый, о котором Алессандро рассказывал мне тогда, после порта.
— Это он? — спросила я.
— Да, — он провёл ладонью по шершавой коре. — Мы вчетвером обхватывали его ствол, когда отец хотел срубить. Я был самым маленьким, мои пальцы не смыкались. Но я стоял.
— Как сейчас. — тихо сказала я.
— Что?
— Ты стоишь. Несмотря ни на что. А я... я чувствую, что начинаю падать.
Он повернулся ко мне. Его лицо в вечернем свете было серьёзным, почти суровым, но глаза — они были тёплыми.
— Ты не падаешь, Милена. Ты отдыхаешь. Это разные вещи.
— Камилла сказала то же самое. — усмехнулась я.
— Она умная девушка, — он улыбнулся. — Для хакерши.
Я прислонилась спиной к дереву. Кора была шершавой, тёплой от дневного солнца.
— Алессандро, — спросила я. — Ты боишься?
— Чего?
— Того, что будет после. Если мы победим.
Он подошёл ближе, встал напротив, взял мои ладони в свои.
— Я боюсь только одного, — сказал он. — Что ты уйдёшь. Не сейчас. А потом, когда всё закончится. Когда поймёшь, что я — часть той жизни, от которой ты так долго бежала.
— Ты — не он, — резко сказала я. — Ты не мой отец.
— Я знаю. Но я — Дон. Кровь, деньги, оружие, приказы. Это не изменится, даже если мы убьём Виктория. Я останусь тем, кто я есть.
Я посмотрела ему в глаза. Долго.
— А я останусь той, кто я есть. — сказала я. — Беглянкой. Убийцей. Дочерью Пахана. Мы оба не святые, Алессандро. И мы оба это знаем.
— И что?
— А то, что вместе мы — нечто большее, чем наше прошлое.
Он молчал несколько секунд. А потом сказал — тихо, почти шёпотом:
— Когда это закончится... я хочу, чтобы ты стала моей женой.
У меня перехватило дыхание.
— Ты делаешь мне предложение? Здесь? У дуба?
— Я даю тебе обещание, — он сжал мои ладони. — Кольцо будет позже. И свидетели. И всё, что ты только захочешь. Я не хочу никого, кроме тебя. И не представляю свою жизнь без тебя.
Я не знала, что ответить. Внутри всё кричало «да», но губы не слушались. Я просто шагнула вперёд и обняла его — крепко, как будто он был единственным якорем, который держит меня в этом мире.
— Я подумаю. — прошептала я ему в плечо.
— Подумай, — ответил он, целуя меня в макушку. — У нас есть время.
День спустя. Особняк де Лука.
Мы сидели на веранде — я, Алессандро, Камилла, Лоренцо. Марко и Винченцо уехали проверять охрану по периметру.
Лоренцо развернул ноутбук и вывел на экран данные перехвата.
— У нас проблема, — сказал он, и его голос был напряжённым. — Волков собирает Совет Паханов.
Я замерла.
— Семь семей? — переспросил Алессандро.
— Да. В своём особняке под Москвой.
Камилла присвистнула.
— Это же самоубийство — лезть туда.
— А мы и не полезем, — сказал Лоренцо. — Они приедут к нему. Все главные люди русской мафии будут в одном месте.
Алессандро посмотрел на меня.
— Если мы ударим по Совету...
— То обезглавим всю систему, — закончила я за него. — Не только отца. Всю русскую братву.
В комнате повисла тяжёлая тишина.
— Это безумие. — сказала Камилла.
— Это единственный шанс. — ответил Алессандро. — Мы не получим второго.
Я смотрела на карту Москвы на экране.
— Когда?
— Через три дня.
— Значит, у нас есть три дня, чтобы подготовиться к самой опасной операции в нашей жизни. — я повернулась к Алессандро.
Камилла вздохнула.
— Лоренцо, у тебя есть план?
— План есть всегда, — ответил он. — Вопрос в том, выживем ли мы после его выполнения.
— Оптимист. — фыркнула Камилла.
— Реалист. — поправил он.
А я смотрела на карту и думала об отце. Скоро мы увидимся.
Тгк: nas_divaa