Глава 21.
Москва. Церковь Святого Николая. Полночь.
Московская ночь встретила нас холодом и мелким, нудным дождём. Он начался ещё за час до посадки — когда наш самолёт заходил на посадку во Внуково, иллюминаторы вдруг затянуло серой пеленой. Теперь, спустя два часа, дождь никуда не ушёл. Он моросил равномерно, терпеливо, как будто вся Москва ждала чего-то.
Старая церковь на окраине казалась чёрным силуэтом на фоне тёмного неба — ни ярких огней, ни суетливых прохожих. Только редкие свечи за витратами да чёрные фигуры охраны, замершие у каждого входа. Пять человек у главных ворот, трое у бокового входа, двое патрулируют вдоль ограды. Профессионалы — я сразу узнала их стойку, руки на полусогнутых, головы чуть наклонены для лучшего обзора. Бывшие спецназовцы. Отец не скупился на лучших.
Мы стояли в машине в двух кварталах от церкви — серый микроавтобус без опознавательных знаков, арендованный через три подставные фирмы. Лоренцо сидел впереди, вжавшись в мониторы. Камилла — рядом, её пальцы летали по клавиатуре с такой скоростью, что клавиши издавали непрерывный шелестящий звук.
— Камеры в радиусе километра глушатся, — доложила Камилла, не поднимая головы. — У них там старая система, ещё советская. Я даже не напрягалась.
— Не расслабляйся, — ответил Лоренцо, вчитываясь в бегущие строки кода. — У них есть резервный канал на случай отключения основной сети. Если он запустится, мы узнаем об этом за секунду до того, как вся охрана сбежится к церкви.
— За секунду — достаточно, — усмехнулась Камилла. — Ты же быстрый.
Лоренцо ничего не ответил, но я заметила, как его пальцы на секунду замерли.
Марко и Винченцо вошли внутрь сорок минут назад, под видом священников. Я видела их последний раз, когда они выходили из машины: Марко — в чёрной рясе, надетой поверх бронежилета, с улыбкой, которая совершенно не вязалась с образом смиренного служителя церкви. Винченцо — молчаливый, мрачный, с настоящим старинным крестом на груди, который он купил сегодня днём в антикварной лавке.
— Вы похожи на двух бандитов, которые ограбили монастырь, — сказала я тогда.
— Это называется маскировка, — ответил Марко, поправляя рясу. — Мы вживаемся в роль.
— Ты вживаешься, — буркнул Винченцо. — Я просто делаю свою работу.
И они скрылись в темноте.
Теперь, спустя тридцать минут, Лоренцо получил сигнал.
— Винченцо на позиции. Марко тоже. Внутри чисто — только два служителя, которых они уже... нейтрализовали.
— Убили? — спросила я.
— Отключили. Спят в подсобке. К утру проснутся, — Лоренцо бросил быстрый взгляд на меня. — Марко настоял, чтобы без жертв. Сказал, что даже у мафии есть принципы.
— С каких это пор? — удивилась Камилла.
— С сегодняшних, видимо.
Алессандро сидел рядом со мной на заднем сиденье. Я чувствовала его присутствие каждой клеткой — тяжесть плеча, тепло руки, которую он положил на моё колено. Его пальцы сжимали рукоять пистолета — «Кольт» с глушителем, проверенный, надёжный, как швейцарские часы. Он был в чёрном: чёрная тактическая куртка на молнии, чёрные брюки, перчатки из тонкой кожи, которая скрипела, когда он сжимал кулаки. И чёрная маска лежала в кармане, которую он наденет перед самым выходом.
— «Дед» выехал, — голос Лоренцо в наушнике звучал сухо, по-деловому. — Две машины охраны. Сам в третьей. Через десять минут будет на месте.
— Кто в машинах? — спросил Алессандро.
— Первая — четыре человека, вторая — три, третья — водитель и Смирнов. Без телохранителя внутри. Странно.
— Не странно, — сказала я. — Он никогда не брал охрану к могиле жены. Говорил, что это личное. Даже отец не мог заставить его взять людей внутрь.
— Сентиментальный убийца. — усмехнулся Марко в эфире.
— Самый опасный вид. — ответил Винченцо.
Алессандро повернулся ко мне. В его глазах не было страха — только холодная решимость. Но я знала его достаточно, чтобы увидеть эту крошечную морщинку между бровями. Он волновался. Не за себя.
— Ты готова? — спросил он.
— Не очень, — честно ответила я. — Но это не важно.
Он кивнул. Мы вышли из машины.
Сырой воздух ударил в лицо. Дождь не прекращался ни на минуту — он забивался под воротник куртки, стекал по щекам, смешиваясь с потом. Мы шли быстро, но без суеты, держась теней. Дворы, арки, заборы — Лоренцо проложил маршрут так, чтобы мы ни разу не попали в поле зрения камер или случайных прохожих. Асфальт блестел под ногами, отражая редкие фонари. Пожухлые листья прилипали к подошвам ботинок.
Запах церкви мы почувствовали за квартал — ладан, старый воск, что-то сладкое и чуть приторное. В детстве этот запах меня пугал. Он ассоциировался с похоронами, с чёрными платками женщин, с холодными губами покойников, которых я видела слишком много.
Теперь он просто был. Ничего не значил.
Чёрный вход оказался зарешёченной дверью в северной стене. Марко ждал нас с внутренней стороны — я услышала, как лязгнул засов, и дверь приоткрылась.
— Чисто.— прошептал он.
Мы скользнули внутрь. Темнота ударила по глазам — после уличных фонарей здесь казалось, что нас закопали заживо. Но через несколько секунд глаза привыкли. Свечи. Их было много — десятки, сотни. Они горели у каждого образа, у каждой иконы, отбрасывая дрожащие золотистые блики на сводчатые потолки. Я не была религиозной, но здесь, в этой тишине, под этими сводами, чувствовала себя чужой. Непрошенной.
— Займите позиции. — голос Алессандро был едва слышен.
Я встала за колонной у южной стены. Отсюда был виден весь придел — и иконостас, и центральный проход, и дверь, через которую должен был войти Смирнов. Мои руки лежали на «Беретте», подарок Алессандро.
Алессандро замер у алтаря, в тени огромного распятия. Отсюда до входа — двадцать метров, секундный бросок. Марко и Винченцо спрятались у бокового входа, перекрывая пути отхода. Четверо — против двадцати. Но двадцать — снаружи. Внутри — только мы.
Время тянулось мучительно медленно. Я слышала своё дыхание, стук сердца, который отдавался в висках. Слышала, как потрескивали свечи.
И потом — шаги.
Сначала скрип гравия под колёсами машин. Потом хлопки дверей, приглушённые голоса. Потом — звук шагов по каменным плитам паперти. Кто-то один. Тяжёлый, неторопливый, с металлическим цокотом — трость.
Дверь скрипнула.
Николай «Дед» Смирнов вошёл медленно, как будто у него была вечность. На нём было старое, поношенное пальто — серое, в крупную клетку, и чёрные ботинки, начищенные до блеска. Трость с волчьей головой — тяжёлая, с резным набалдашником, который, я знала, скрывал клинок. Он никогда не расставался с этим оружием. Даже в церкви.
Телохранители остались у входа — двое, здоровых, плечистых, с руками на кобурах. Они не вошли, но и не ушли. Застыли по бокам двери, прикрывая хозяина со спины.
Смирнов перекрестился — широко, истово, как настоящий верующий. Опустился на колени перед иконой Николая Чудотворца. Постоял так несколько секунд. Потом достал из кармана пальто маленькую иконку — потемневшую от времени — и поцеловал её.
— Упокой, Господи, душу рабы Твоей Екатерины, — прошептал он. — Прости ей грехи вольные и невольные...
Я замерла. Екатерина — так звали его жену. Ту, которую он похоронил двадцать лет назад и к которой приходил каждый месяц.
Марко в наушнике тихо спросил:
— Ждём?
— Ждём. — ответил Алессандро.
Мы ждали, пока он закончит молитву. И тогда Алессандро шагнул из тени.
— Николай Смирнов. — тихо сказал он.
Старик замер. Не обернулся.
— Я знал, что вы придёте, — голос «Деда» был спокойным, почти равнодушным. Как будто он ждал этого разговора годами. — Вопрос был только в дне.
— Тогда ты знаешь, зачем мы здесь.
— Догадываюсь.
Смирнов медленно развернулся. Сначала его лицо было в тени — только водянистые глаза блестели в свете свечей. Потом он вышел на свет, и я увидела каждую морщину, каждый шрам, каждый седой волос.
Он был стар. Очень стар. Но опасен — как старая, ржавая ловушка, которая всё ещё может захлопнуться.
Его взгляд скользнул по Алессандро — изучил, оценил. Потом — по Марко и Винченцо, замершим у бокового входа. И остановился на мне.
— Милена Волкова, — он покачал головой. — Ты так похожа на мать. Так же смотришь — исподлобья, как зверёк, загнанный в угол. Но мать, по крайней мере, умела ждать. А ты... ты торопишься.
— Не смей говорить о ней. — прошипела я, выходя из-за колонны. Моя рука сжала пистолет так, что побелели костяшки.
— Почему? — Смирнов усмехнулся, обнажая жёлтые, редкие зубы. — Её уже нет. Как и твоего отца скоро не будет. Ты пришла добить старика? Думаешь, это остановит Виктория?
— Это ослабит его, — ответил Алессандро, подходя ближе. — А дальше — дело техники.
Смирнов перевёл взгляд на него. Долго смотрел. Потом спросил:
— Ты любишь её? Эту девчонку?
Алессандро не ответил. Но его рука, лежавшая на пистолете, чуть дрогнула.
— Любишь, — понял Смирнов. — Я вижу. У тебя такие же глаза, как были у Виктория. Когда он смотрела на её мать. До того, как почувствовал её истинную силу. До того, как убил.
— Я не её отец. — холодно сказал Алессандро.
— Ты прав, — кивнул Смирнов. — Ты лучше. Но это не спасёт тебя. Викторий не прощает потерь. Ты убил Егорова. Убьёшь меня. Он найдёт тебя. Где бы ты ни спрятался. Кого бы ты ни любил.
— Пусть попробует. — сказал Алессандро.
Он шагнул вплотную. Теперь между ними было меньше метра.
Смирнов не отступил.
— У тебя есть последнее слово. — тихо сказал Алессандро, вскидывая пистолет.
Дуло «Кольта» упёрлось в морщинистый лоб старика. Металл тускло блеснул в свете свечей.
Я смотрела и не могла отвести глаз. Внутри всё кричало: «Сделай это. Сделай сейчас». Но что-то ещё — какая-то глупая, ненужная жалость — шептало: «Он старик. Он просто старик».
Но он не был просто стариком. Он был тем, кто держал империю моего отца в стальных руках и не позволил бы ей рухнуть без боя.
Смирнов посмотрел на меня.
— Твоя мать перед смертью сказала: «Викторий, ты пожалеешь». Я думал, она ошибалась. Но теперь вижу — она знала, о чём говорила.
— Что она сказала? — спросила я, чувствуя, как голос сел.
— Она сказала: «Ты убьёшь меня, но моя кровь вернётся. И она будет страшнее, чем я». — Смирнов усмехнулся. — Думаю, она имела в виду тебя.
Алессандро посмотрел на меня.
— Милена?
Я кивнула.
Не потому что я хотела его смерти. А потому что он её заслужил.
Алессандро нажал на курок.
Голова Смирнова дёрнулась назад. На иконе Николая Чудотворца появилось тёмное пятно — кровь, смешанная с осколками кости.
Тело рухнуло на колени — сначала колени, потом грудь, потом лицо в каменные плиты. Трость с волчьей головой покатилась в сторону, металлический набалдашник застучал по полу — глухо, мерно, как метроном.
Я смотрела на него несколько секунд. Может, пять. Может, десять. Кровь растекалась лужей, впитываясь в щели между камнями. Возле его тела Алессандро положил карту масти «Король», остался «Туз»
Я должна радоваться, ведь скоро стану абсолютно свободной, но почему-то внутри как будто дыра.
— Уходим. — голос Алессандро вырвал меня из оцепенения.
Марко уже открывал боковой выход. Винченцо замыкал колонну, ствол направлен назад — на случай, если кто-то из охраны всё же услышал.
Машина стояла там же, где мы её оставили. Лоренцо распахнул дверь, втягивая нас внутрь, даже не спрашивая, как прошло.
— Чисто? — спросил он.
— Чисто. — ответил Алессандро, толкая меня в салон.
Камилла обернулась с переднего сиденья.
— Ты в порядке?
— В порядке. — ответила я. Голос был чужим, будто не моим.
— Она врёт. — тихо сказал Алессандро.
— Не важно.— ответила я.
Он ничего не сказал. Только взял меня за руку и не отпускал всю дорогу до аэропорта.
Мы летели обратно в Милан.
Алессандро сидел рядом, его рука лежала на подлокотнике, пальцы переплетены с моими. Я смотрела в иллюминатор на огни Москвы, которые становились всё меньше, всё дальше.
— Милена. — позвал он тихо.
— Мм?
— Что ты чувствуешь?
Я подумала.
— Ничего. Это плохо?
— Нет, — он поцеловал меня в висок. — Это нормально.
Я замолчала. Не понимаю, почему это нормально. Я же должна чувствовать хотя бы злость или облегчение, но пусто. Или может я просто устала от своих же эмоций и мыслей.
Устала от страха, который жил во мне годами, от ненависти, которая выжигала всё внутри, от желания мести, которое стало единственным смыслом. Может, там, внутри, просто не осталось места для новых чувств. Всё занято старыми, въевшимися в кожу, в кости, в каждую клетку.
Я вспомнила, как в детстве натирала руку до мозолей на тренировках по стрельбе. Кожа трескалась, кровоточила, но через некоторое время на этом месте появлялась новая — грубая, серая, безчувственная. Может, и с душой так же. После стольких лет насилия, предательства и боли она просто... огрубела.
Камилла спала на плече Лоренцо через проход. Он смотрел в потолок, не смыкая глаз. Я видела его отражение в тёмном стекле иллюминатора.
Марко и Винченцо сидели впереди, о чём-то тихо переговариваясь. Их голоса были неразборчивы — только низкое гудение, как у пчёл.
Когда самолёт пошёл на посадку, Алессандро шепнул мне на ухо:
— Остался один.
— Знаю. — ответила я.
— Мы справимся.
— Знаю.
— Потому что мы есть друг у друга.
Я не ответила. Но внутри что-то щёлкнуло. Тепло.