5
Утро в особняке было по-воскресному ленивым и беззвучным. Солнечные лучи били в окна, выхватывая пылинки в воздухе. Таня спустилась вниз поздно, в коротком шелковом халате, который Геннадий купил маме, а мама подарила ей. Она чувствовала себя разбитой, голова гудела, но внутри бушевало что-то злое и энергичное. Как после хорошей драки.
На кухне пахло кофе. И кто-то уже был здесь. Не мама с Геннадием — те уехали на дачу к друзьям. И не Герман, который отсыпался после своей вчерашней тусовки.
У острова стоял Глеб. Он был бледнее обычного, в том же черном свитшоте, что и вчера, волосы торчали в разные стороны. Он наливал себе в черную кружку кипяток из чайника, собираясь заварить какой-то пакетик. На столе перед ним лежали солнцезащитные очки.
Он услышал её шаги и повернул голову. Зелёные глаза, слегка прищуренные, нахмуренные, встретились с её взглядом. Ни тени смущения, неловкости или напоминания о вчерашнем. Только обычная, ледяная отстранённость. Как будто ничего не произошло. Как будто она была невидимой.
Это её взбесило.
— Ты тут вообще живёшь теперь что ли? — спросила она резко, проходя мимо него к кофемашине. — Или это такой новый образ — призрак кухни?
Он ничего не ответил, просто швырнул чайный пакетик в кружку.
— Кофе утром — зло, — процедил он наконец, не глядя на неё.
— У тебя лицо — зло, — парировала Таня, громко хлопнув держателем для капсулы. — Особенно с таким похмельем. Или это твой обычный вид?
Он медленно поднял на неё глаза. В них не было злости. Было утомлённое раздражение, как от назойливой мухи.
— Ты всегда такая милая по утрам? Или только когда перебираешь с коктейлями?
Таня почувствовала, как её ударили по самолюбию. Она поставила чашку с таким звоном, что, казалось, треснет фарфор.
— Может, мне просто скучно. И твоё присутствие эту скуку не скрашивает.
— Никто не держит, — он отхлебал чаю и поморщился. — Двери открыты. Можешь уйти куда угодно. Обычно это помогает от скуки.
Она развернулась к нему, уперев руки в боки.
— Ты хоть понимаешь, что живёшь как тролль под мостом? Появляешься, портишь воздух и исчезаешь. У отца вон дворец, а ты тут с пакетированным чаем.
— Ты очень внимательна к моим привычкам, — заметил он, и в его голосе впервые прозвучал оттенок чего-то, кроме апатии. Лёгкого, ядовитого любопытства. — Это трогательно.
Она покраснела от ярости.
— Я просто вынуждена их замечать! Потому что ты тут ходишь, как тень! Без привета, без слов! Может, у людей нервы не железные!
— Тебе, я вижу, железные, — он поставил кружку. — Раз позволяешь себе такие сцены. И платье вчера было отличное, кстати. Очень... драматичное.
Он сказал это с такой убийственной, равнодушной интонацией, словно оценивал не её, а декорацию в клубе. Таня почувствовала, что сейчас взорвётся.
— А ты в своём вечном чёрном мешке выглядишь так, будто на похороны вечно опаздываешь! Может, сменишь гардероб? Или лицо?
На его губах дрогнуло. Почти улыбка. Холодная, без единой капли тепла.
— Заведи дневник, пишешь туда всё, что думаешь, — посоветовал он, беря со стола свои очки. — Терапия. А мне, если честно, плевать.
И с этими словами он развернулся и пошёл прочь, оставив её одну на кухне с шипящей кофемашиной и трясущимися от бешенства руками.
«Плевать». Вот слово, которое добило её. Её крики, её попытки его задеть — всё разбивалось о это каменное равнодушие. Она была для него пустым местом. Даже после вчерашнего.
Она допила кофе, злая до слёз, но слёзы были от злости. Потом поднялась к себе в комнату, громко хлопнула дверью и упала на кровать. Она достала телефон, чтобы пожаловаться Лере, но передумала. Вместо этого она открыла интернет-магазин и начала агрессивно добавлять в корзину самые дорогие, самые вызывающие вещи, какие только могла найти. Платья, туфли, косметику. Она не собиралась всё это покупать — у неё и так было всё. Но процесс успокаивал. Это было её оружие, её способ утвердиться в мире, где кто-то мог позволить себе сказать ей «плевать».
А Глеб, поднявшись к себе, сел за стол с ноутбуком, надел наушники и запустил тяжёлый, давящий бит. Его пальцы начали отстукивать ритм по столу. В голове крутилась одна строчка, навязчивая и резкая: «Шёлковый халат, утренний вой, яд на губах вместо простой воды...» Он фыркнул и добавил мысленно: «И шопинг-терапия от пустоты». Глупо. Безвкусно. Но честно. Он увеличил громкость, чтобы заглушить даже мысли. Но образ её — злой, яркой, сверкающей от несправедливой обиды — никак не хотел стираться. Он был как заноза. Неприятный, раздражающий, но от которого почему-то не хотелось избавляться. Пока.