4
Лера, лучшая подруга Тани, была как ураган. Именно она в пятницу вечером, не слушая никаких отговорок, ворвалась в особняк и заявила: «Ты превращаешься в комнатное растение! У Артёма движ в «Неоне». Надевай самое короткое платье и поехали. Тебе нужен адреналин, а не эти стены!»
Артём был другом Глеба и парнем Леры. Эта связь на секунду заставила Таню насторожиться, но мысль о том, что Глеб может быть там, показалась нелепой. Он казался существом, которое питается тишиной и полумраком, а не клубной давкой.
«Неон» оказался именно таким местом, каким её описывала Лера: тёмный подвал, грохочущий бит, море людей и липкий от чего-то пол. Таня, в своём чёрном платье, сначала чувствовала себя не в своей тарелке, но Лера, влившись в толпу, потянула её за собой. После второго коктейля мир стал проще, границы размылись, и она наконец расслабилась, смеясь и крича Лере что-то на ухо.
А потом она увидела их у барной стойки. Артёма, который уже обнимал подбежавшую к нему Леру. И его. Глеба.
Он стоял чуть в стороне, спиной к бару, наблюдая за танцполом. На нём была простая чёрная футболка, и даже в полутьме его светлые волосы и зелёные глаза казались ярким пятном. Его взгляд, блуждавший по залу, на секунду зацепился за неё. За её смеющееся лицо, за движение её рук в такт музыке.
Таня почувствовала, как что-то ёкнуло внутри. Не страх. Скорее вызов. Он видел её здесь — не застывшей статуэткой в музее-особняке, а живой, пьяной, смеющейся. Она намеренно задержала на нём взгляд, затем медленно, с вызовом, сделала глоток из своего бокала. Он следил за движением её руки, за тем, как она откинула голову. Никакой улыбки, никакого одобрения. Просто холодный, аналитический интерес. Как будто он пересчитывал её недостатки.
Лера, заметив их, с визгом потащила Таню к бару. Представления были не нужны — все всё знали. Артём что-то кричал про «встречаем как родных» и заказал шоты текилы для всех. Глеб молча взял свою стопку, его пальцы слегка коснулись её пальцев, когда он протягивал ей стопку. Мимолётное прикосновение, от которого по коже побежали мурашки. Он кивнул ей — коротко, без эмоций — и опрокинул текилу себе в горо.
Алкоголь сделал своё дело. Мир закружился, звуки сплелись в один гул. Таня то теряла Глеба из виду, то снова ловила его взгляд через толпу. Он не подходил. Но его присутствие стало физически ощутимым, как плотное пятно в углу её зрения. Один раз, протискиваясь к туалету, она прошла так близко, что её плечо коснулось его груди. Она почувствовала, как под тонкой тканью футболки вздрогнули мышцы. Она не извинилась, лишь бросила на него быстрый взгляд, полный дерзости, и прошла дальше, чувствуя, как место прикосновения горит.
Позже она оказалась в узком, душном коридоре, ведущем к выходу во двор. Ей нужно было просто отдышаться. Она прислонилась к прохладной стене, закрыв глаза.
— Заблудилась, золушка?
Голос был прямо рядом. Низкий, чуть хрипловатый от громкой музыки. Она открыла глаза. Он стоял в полуметре, опираясь о противоположную стену, и смотрел на неё. В руке у него была бутылка воды.
— Ищу тыкву, — огрызнулась она, чувствуя, как сердце бешено колотится. Алкоголь придавал смелости.
Он фыркнул и отпил воды. Его глаза скользнули по её лицу, по взъерошенным волосам, по блестящим от пота ключицам.
— Не по адресу. Здесь только крысы и пьяные студенты.
— И ты, — бросила она.
— И я, — согласился он без колебаний. — Ты много выпила.
— А ты считал? — она сделала шаг вперёд, сокращая и без того маленькое расстояние. Её переполняла странная смесь злости, обиды и дикого любопытства.
— Достаточно, чтобы жалеть об этом завтра, — его взгляд упал на её губы.
— Может, я и не буду жалеть.
Она не знала, что её толкнуло. Может, этот нескончаемый напряжённый взгляд последних дней. Может, алкоголь. Может, желание наконец разрушить эту невидимую стену. Она резко, почти нападая, встала на цыпочки и прижалась губами к его губам.
Поцелуй был не нежным. Он был пьяным, неуклюжим, полным отчаяния и вызова. Её губы были липкими от блеска, его — твёрдыми и неподатливыми. Он не оттолкнул её. Но и не ответил сразу. Он замер на секунду, будто обрабатывая информацию. А потом его рука грубо обхватила её за талию, прижала к стене, и он поцеловал её в ответ.
Это не был романтический поцелуй. Это было столкновение. Его губы двигались властно, почти жёстко, его язык вторгся в её рот без церемоний. Он пах алкоголем, табаком и чем-то неуловимо своим, горьким. Одной рукой он держал её, другой упёрся в стену рядом с её головой, загораживая её от всего мира. Таня отвечала с той же яростью, впиваясь пальцами в его футболку, чувствуя, как всё внутри превращается в огонь.
Длилось это недолго. Может, минуту. Может, две. Потом он резко отстранился, как будто его ударило током. Его дыхание было сбитым, глаза, такие близкие, метали искры в полутьме. На его лице не было ни удовольствия, ни радости. Было жёсткое, почти злое напряжение.
— Вот и всё, — хрипло произнёс он, глядя на неё так, будто видел впервые. — Теперь хватит.
Он развернулся и ушёл по коридору, не оглядываясь, растворившись в толпе у выхода на танцпол.
Таня осталась стоять у стены, тяжело дыша. Губы горели, в ушах звенело. Она провела тыльной стороной ладони по рту, стирая следы его поцелуя и своего блеска. Внутри всё дрожало — от стыда, от злости, от дикого, неконтролируемого возбуждения. Она сделала это. Она перешла черту.
Когда она вернулась к Лере, та что-то кричала ей про Артёма, но Таня почти не слышала. Её взгляд искал в толпе чёрную футболку и светлые волосы. Его нигде не было. Он исчез, как и появился — внезапно и бесшумно.
Всю дорогу домой в такси она молчала, прижавшись лбом к холодному стеклу. На губах всё ещё стоял вкус его поцелуя — горький, пьяный, невероятно живой. Она закрыла глаза. Завтра будет стыдно. Завтра будет неловко. Но сейчас, в этой тишине, она чувствовала только одно: что та тихая, гнетущая жизнь в особняке закончилась. Что-то сломалось. Что-то началось. И она боялась до дрожи понять, что именно.