15
Шесть месяцев после свадьбы. Первая, самая сладкая эйфория постепенно сменилась привычным, комфортным ритмом. Но именно в этой привычности Таня начала замечать сдвиги. Мелкие, почти невидимые, но для неё, знавшей его как свои пять пальцев, они кричали о проблеме.
Глеб стал отстраняться. Не физически — он всё так же приходил спать в их общую спальню, целовал её по утрам. Но его присутствие стало каким-то... механическим. Он перестал подкалывать её с той лёгкой, любящей усмешкой. Его улыбки стали реже и какими-то натянутыми, будто он забыл, как это делается. Он снова начал надолго запираться в своей студии на втором этаже, но теперь оттуда не доносилось ни звука гитары, ни стука клавиш — только гулкая тишина.
Сначала Таня списывала это на творческий кризис. У музыкантов бывает. Она пыталась не давить, оставляла ему кофе у двери, старалась не лезть с вопросами. Но внутри всё сильнее скребла тревога. Он перестал называть её «солнечным котиком». Совсем. И это было хуже всего.
Однажды ночью она не могла уснуть. Ворочалась, слушала его ровное дыхание — слишком ровное, как у того, кто просто притворяется спящим. Она тихо встала и вышла попить воды.
В доме было темно и тихо. Проходя мимо гостиной, она услышала приглушённые голоса. Глеб. Он был здесь, а не в постели. И он говорил по телефону. Не своим обычным ленивым или ироничным тоном, а низким, сдавленным, полным такого напряжённого спокойствия, от которого у неё похолодело внутри.
— ...Я понял, — говорил он. — Деньги будут. К сроку. ...Нет, вы не трогайте. Это моя проблема, мои границы. ...Я сказал, не надо мне угрожать. Я всё сделаю. Просто дайте время.
Таня замерла за дверью, прижавшись спиной к холодной стене. Сердце колотилось так громко, что ей казалось, он услышит. Ему угрожают. Кто? За какие деньги? В голове пронеслись обрывки мыслей: его прошлое, которое он никогда не обсуждал, тёмные знакомства из мира музыки, долги... Паника сдавила горло.
Она услышала, как он резко бросил: «До связи» и швырнул что-то на диван. Потом — долгая тишина, прерываемая только его тяжёлым дыханием.
Таня, не дыша, проскользнула обратно в спальню, легла и закрыла глаза, изображая сон. Через несколько минут дверь приоткрылась, и он вошёл. Он не лёг сразу, а постоял в темноте, глядя на неё. Она чувствовала этот взгляд на своей коже — усталый, отчаянный. Потом он осторожно лёг, отвернувшись.
Она ничего не сказала на следующее утро. И на следующее. Мысль о том, что он в опасности, сводила её с ума, но ещё больше её пугала мысль нарушить то хрупкое доверие, которое между ними оставалось. Он явно не хотел её в это втягивать. Он защищал её. Эта мысль и бесила, и радовала одновременно. «Пусть не хотел мне мешать, думаю, что всё пройдёт», — пыталась она убедить себя. Но страх никуда не девался.
Она стала внимательнее следить за ним. Заметила, что он стал часто стирать историю звонков, нервно проверять сообщения, выходя из комнаты. Однажды она увидела, как он разглядывает на компьютере фотографию какого-то старого, обшарпанного здания в промзоне, а когда она вошла, резко закрыл вкладку.
Вечером, за ужином, она не выдержала. Он молча ковырял вилкой еду, глядя в тарелку.
— Глеб, — тихо сказала она.
— М-м? — он поднял на неё глаза. В них не было привычной глубины, только пустая усталость.
— Со мной всё в порядке. Ты... ты точно со мной? — она не смогла спросить прямо.
Он вздрогнул, словно очнувшись, и попытался натянуть подобие улыбки. Вышло жутковато.
— Да, котик. Всё в порядке. Просто работа.
Он снова солгал ей. Прямо в глаза. И в этот момент Таня поняла, что больше не может просто наблюдать и надеяться, что «всё пройдёт». Он тонет, и тянет её за собой в эту тихую, холодную пучину. Но она боялась сделать неверный шаг и разрушить всё окончательно.
Той ночью, когда он снова встал и ушёл «подышать», она подошла к окну их спальни. Он стоял внизу, во внутреннем дворике, курил, глядя в ночное небо. Его силуэт казался невероятно одиноким и сломленным. Он, её каменная стена, её опора, давал трещину. И она, его солнечный котик, не знала, как его спасти, не обжегшись самому. Но знала одно — стоять в стороне больше не было сил. Завтра. Завтра она что-то скажет. Или сделает. Потому что её любовь была не только про солнечные дни, но и про самые тёмные ночи. И эта ночь была самой тёмной из всех.