13
Их тайное счастье было хрустальным шариком, красивым и хрупким, который они бережно держали в ладонях, боясь выронить. Но стекло всегда прозрачно, и рано или поздно сквозь него начинают видеть.
Первой заметила мама. Кристина давно вылечилась от депрессии, её глаза снова были ясными и наблюдательными. Она видела, как Таня стала чаще задерживаться взглядом на дверях, когда ждала кого-то. Как её лицо освещалось не просто улыбкой, а каким-то особенным, тёплым светом, когда в доме раздавались шаги Глеба. Видела, как дочь перестала взрываться от его колкостей, а стала отвечать ему с какой-то лёгкой, почти игривой усмешкой. И самое главное — она заметила, как Таня, всегда такая щепетильная в выборе ароматов, теперь часто пользовалась одним и тем же дорогим, немного дымным одеколоном. Тот самый, которым пах Глеб.
Она не сказала ничего сразу. Но однажды за ужином, когда Глеб молча передал Тане солонку, даже не глядя, но его пальцы на секунду задержались на её руке дольше необходимого, Кристина встретилась глазами с Геннадием. В её взгляде был немой вопрос. Геннадий, оторвавшись от тарелки, незаметно кивнул. Он тоже видел. Видел, как сын, всегда такой замкнутый, теперь иногда задерживался в гостиной, если там была Таня. Как он, не участвуя в разговоре, слушал её смех, и в уголках его губ появлялось что-то мягкое. И уж конечно Геннадий не мог не заметить, как изменилась атмосфера в доме — напряжённость сменилась тихим, тёплым пониманием.
Они молчали. Не из осуждения, а из осторожности. Давая молодым время.
А потом был Герман. Младший брат, вечно занятый своими делами, друзьями и играми, был человеком не особо наблюдательным. Но даже его невозможно было не заметить одного вечера.
Был поздний вечер. Геннадий с Кристиной уехали в кино. Герман спустился на кухню за водой, думая, что в доме никого нет. Он прошёл мимо полуоткрытой двери в маленькую гостиную и замер.
На большом диване, в свете одного торшера, лежали двое. Глеб полусидел, прислонившись к подлокотнику. Таня лежала на нём, устроившись всем телом, её голова покоилась у него на груди. Её ноги были заброшены ему на колени, а он одной рукой обнимал её за плечи, другой листал что-то на своём телефоне. Она тоже смотрела в экран, что-то тихо комментируя, и он в ответ что-то бурчал, прижимая её чуть ближе. Это была картина такой домашней, такой глубокой и естественной близости, что у Германа перехватило дыхание. Они не целовались, не признавались в любви. Они просто были. Как две части одного целого. Как будто так и было всегда.
Герман осторожно отступил, не издав ни звука. Он стоял в тёмном коридоре, пытаясь осмыслить увиденное. И вдруг всё сложилось в голове: странные взгляды, эти их вечные словесные перепалки, которые теперь больше походили на флирт, то, как Глеб последнее время вообще перестал надолго исчезать из дома... «Чёрт, — подумал Герман с внезапным пониманием. — Да они же...»
Он не стал их выдавать. Не стал подкрадываться с криками «Ага, попались!». Он просто на цыпочках вернулся на кухню, взял воду и так же тихо поднялся к себе, чувствуя странную смесь удивления, лёгкой зависти и... радости за брата. За них обоих.
На следующее утро за завтраком царило лёгкое, но ощутимое напряжение. Геннадий переглядывался с Кристиной. Герман ел, стараясь не смотреть в сторону Глеба и Тани, которые, как обычно, обменивались тихими колкостями, но теперь в их взглядах читалось что-то большее.
Наконец, Геннадий откашлялся.
— Так, дети. У меня к вам вопрос, — сказал он, глядя то на Глеба, то на Таню. — И не пытайтесь увиливать. Мы с Кристиной не слепые. И, кажется, Герман тоже кое-что просек.
Глеб и Таня замерли. Таня покраснела, как маков цвет. Глеб лишь поднял бровь, но его рука под столом нашла её ладонь и сжала — крепко, успокаивающе.
— О чём речь? — спросил Глеб своим обычным, ровным тоном.
— О том, что вы уже месяц ходите вокруг да около, глядя друг на друга как... — Геннадий искал слово.
— Как два котика, которые нашли одну большую солнечную подушку, — не выдержала Кристина, и в её глазах светилось понимание и ни капли осуждения.
Таня опустила глаза. Герман фыркнул в свою тарелку.
— Я ничего не видел! Ну, почти. Только то, как вы вчера на диване в обнимку...
— Герман! — вырвалось у Тани.
— Что? Правда же! Вы выглядели... ну, как будто вы пара. Настоящая.
Наступила пауза. Глеб вздохнул, посмотрел на отца, потом на мать Тани.
— Да, — сказал он просто. — Мы пара. Уже какое-то время.
— И давно вы собирались нам сообщить? — спросила Кристина, но в голосе её не было гнева, только лёгкий укор.
— Мы... боялись, — тихо сказала Таня. — Не знали, как вы отреагируете. Это же... немного странно.
— Что странного? — Геннадий развёл руками. — Два взрослых человека. Живут в одном доме, нашли общий язык. Случается. Главное, чтобы вы были счастливы.
Кристина встала, подошла к Тане, обняла её за плечи.
— Солнышко моё, я просто счастлива, если ты счастлива. И Глеб... — она посмотрела на него, и в её глазах стояли слёзы. — Спасибо, что вернул ей блеск в глазах. Настоящий.
Глеб, обычно такой неловкий в проявлении чувств, кивнул, слегка смущённый.
— Это она меня, скорее, — пробормотал он. — Из берлоги вытащила. Солнечным лучом.
Герман снова фыркнул.
— Ну вот, теперь официально. Можете перестать строить глаза при всех и просто держаться за руки. А то аж тошнит от этой вашей скрытности.
Все рассмеялись. Лёд был сломан. Тайное стало явным. И это явное было таким простым, тёплым и правильным, что даже огромный, когда-то чужой особняк, наконец, наполнился ощущением настоящего, прочного дома. Потому что дом — это там, где тебя любят и принимают. Любым. И с любым, кого ты выбрал своим счастьем.