8
С тех пор что-то сдвинулось. Не глобально. Никаких признаний, романтических жестов. Просто Глеб перестал быть призраком. Он стал... постоянной величиной. И с этой постоянностью пришли странные, почти незаметные перемены.
Он теперь часто смотрел на неё. Не украдкой, а просто. Когда она спорила с Германом на кухне из-за последнего йогурта, Глеб, сидевший с ноутбуком в углу, поднимал глаза и наблюдал, как она размахивает руками, его взгляд был тяжёлым и внимательным. Когда она, рассеянная, искала ключи, громко ворча себе под нос, он, проходя мимо, молча указывал пальцем на тумбочку у зеркала, где они и лежали.
Однажды она тащила из машины тяжёлую коробку с какими-то своими старыми книгами, которые наконец перевезла от бабушки. Коробка разъезжалась в руках. Она уже готова была её бросить и пойти за помощью, как вдруг коробка стала легче. Сбоку появились его руки в чёрных напульсниках. Он молча взял большую часть веса и понёс коробку в дом, не спрашивая, куда. Она, опешив, побежала следом, указывая путь до своей комнаты. Он занёс коробку, поставил её у стены, кивнул и ушёл, не сказав ни слова. Ни «пожалуйста», ни «тяжело?». Просто сделал.
В другой раз у неё на ноутбуке зависла сложная программа для дизайна, с которой она билась весь вечер. Она уже хотела в отчаянии швырнуть мышь, когда в дверь её комнаты постучали. Это был Глеб. Он протянул ей флешку.
– Попробуй загрузочную с этого. У Артёма всегда срабатывает. Пароль – четыре нуля.
Он уже разворачивался, чтобы уйти, когда она спросила:
– А откуда ты знал, что у меня глючит?
Он пожал плечом, не оборачиваясь.
– Слышал, как ты материшься через два этажа. Думал, на Германа. Оказалось – на технику.
Он начал появляться в тех же пространствах, что и она, но без давления. Если она сидела вечером в маленькой гостиной с книгой, он мог зайти, сесть в противоположном кресле с гитарой и тихо перебирать струны, не нарушая её уединения. Молчаливое, но ощутимое присутствие.
Его подколки никуда не делись. Они стали даже острее, но теперь в них чувствовалась не холодная отстранённость, а какое-то... внимание.
– Опять в этом? – мог он спросить, кивая на её новое розовое пальто, когда она собиралась выходить.
– А что не так? – огрызалась она.
– Ничего. Просто с расстояния будешь похожа на жевательную резинку. Так, на всякий случай.
– Может, ты просто дальтоник?
– Может, – соглашался он, и в его глазах мелькала усмешка. – Но всё равно похожа.
Или за завтраком, когда она с гордостью выставила в инстаграм свою первую самостоятельно сделанную цифровую иллюстрацию, он, сидя напротив, пробормотал, не глядя из своего телефона:
– Неплохо. Только облако на заднем плане кривое. Как будто его ветром с похмелья надуло.
– Это стиль такой! – возмущалась она.
– А, стиль, – кивал он, делая глоток кофе. – Ну тогда ладно. Поздравляю со стильным кривым облаком.
Она злилась, но потом замечала, что он ставил лайк на этот же пост. Или через пару дней в разговоре с кем-то по телефону мог бросить фразу: «Да, у нас тут свой дизайнер подрастает, облака кривые рисует». И в его голосе не было насмешки, а было что-то вроде... скупой гордости.
Он начал оставлять для неё вещи. Не специально. Как бы случайно. На кухонном столе, после его ночных бдений, могла остаться недоеденная шоколадка её любимой марки. В машине, на пассажирском сиденье, когда он отвозил её в универ (потому что его путь якобы лежал мимо), иногда оказывался её забытый шарф. Однажды она обнаружила на подоконнике в своей комнате небольшой кактус в грубом глиняном горшке. Ни записки, ничего. Когда она спросила у мамы и Геннадия, те только удивлённо пожали плечами. Герман поклялся, что это не он. Она поймала Глеба взглядом на следующий день и подняла бровь в немом вопросе. Он лишь пожал плечом.
– На кухне завалялся. Солнце любит. А то у тебя тут как в склепе.
– Это минимализм! – защищалась она.
– Минимализм – это когда пусто и стильно, – парировал он. – А у тебя просто пусто. Кактус добавит драмы.
Он помогал, но так, словно делал одолжение самому себе. Если она просила что-то напрямую («Эй, не подскажешь, как эту штуку починить?»), он сначала издавал длинный, страдальческий вздох, как будто её просьба сбивала его с важнейшего творческого процесса. Но потом подходил, быстро и ловко всё чинил и удалялся с фразой: «В следующий раз гугли. Я не справочное бюро».
Таня привыкла к его взгляду, тяжёлому и оценивающему. Привыкла к его внезапному появлению именно тогда, когда она в чём-то нуждалась, хотя сама ещё этого не осознала. Привыкла к тому, что его колкости теперь не ранят, а скорее бодрят, как холодный душ.
Однажды вечером, когда она сидела на лестнице, разговаривая по телефону с подругой и жалуясь на сложное задание, он спустился сверху. Проходя мимо, он бросил к её ногам свернутый в трубочку лист бумаги. Она, прервав разговор, развернула его. Там был быстрый, немного небрежный скетш – схематичное, но абсолютно понятное решение той самой дизайнерской задачи, с которой она мучилась. Внизу было каракулями: «А то усну под твои стоны».
Она подняла глаза. Он уже был на кухне, наливая себе воды. Она крикнула ему вслед:
– Эй! А это не плагиат случайно?
Он обернулся, опёрся о дверной косяк.
– Плагиат – это когда крадут у талантливых, – сказал он. – У тебя украсть нечего. Так что это благотворительность.
Она рассмеялась. Искренне. Он, кажется, тоже чуть улыбнулся, прежде чем скрылся из виду.
Это были невидимые нити. Не признание, не романтика. А простая, будничная, чуть колючая опёка. И Таня, к своему удивлению, обнаружила, что в этой новой реальности ей дышится гораздо легче. А особняк наконец начал потихоньку, с углов, переставать быть просто красивой, чужой коробкой. Потому что в ней теперь жил не только призрак, а кто-то реальный. Кто видел её, помогал ей и дразнил её — не переставая.
ОБЪЯВЛЕНИЕ
Это моя последняя книга.Я очень устала писать,и вот я допишу эту книгу и все,я ухожу,наверное я больше не вернусь,желание пропало,простите.