7
Возвращение в особняк после Сейшел было похоже на погружение в аквариум с холодной, густой водой. Тишина, запах полировки и цветов от мамы, пространство, которое всё ещё не становилось своим. Таня привезла загар, кучу фото в телефоне и странное чувство недосказанности.
На следующий день она устроила вечер «показов фото» для мамы и Геннадия в гостиной. Герман покорно сидел, комментируя каждое второе фото: «Вау!» или «Офигеть!». Таня щебетала, показывала виды, смеялась. И всё это время краем глаза следила за лестницей. Он ни разу не появился.
Вечером, когда все разошлись, она пошла на кухню за водой. И застыла в дверях.
Глеб сидел за островом с ноутбуком. На столе перед ним лежали рассыпанные чипсы и банка колы. На голове — наушники. Он что-то усердно правил, его лицо было сосредоточенным и уставшим.
Таня громко вздохнула для пущего эффекта и направилась к холодильнику.
– О, живой, – бросила она, доставая бутылку воды. – Мы уж думали, ты в своей берлоге на веки вечные залёг.
Он не оторвался от экрана, но его пальцы замерли на клавишах.
– Берлогу проветривал, – ответил он глухо. – Пахло дешёвым солнцезащитным кремом и тоской.
Таня фыркнула, откручивая крышку.
– Тоскуешь, значит? Признайся, скучал без моих утренних концертов.
– Ужасно, – он наконец поднял на неё взгляд. Зелёные глаза скользнули по её загорелому лицу, по светлым, выгоревшим на концах волосам. – Привык засыпать под твой ор. Пришлось музыку громче включать. Уши теперь болят.
– Ага, вижу, как страдаешь, – она прислонилась к стойке, делая глоток. – Прямо засох без моего общества. Чай даже пить перестал, на колу перешёл. Деградация налицо.
Уголок его рта дёрнулся.
– Чай – для скучных людей. А тут, с возвращением некоторой особы, стало так весело, что захотелось газа и сахара. Для нервов.
– Какая трогательная забота о своих нервах, – язвительно протянула Таня. – А я вот отдохнула. Выгляжу, кстати, отлично, да?
Он притворно-внимательно посмотрел на неё, сделал вид, что оценивает.
– Загорела. Как будто-бы нарочно. Цвет волос испортила – концы выжгло. И нос красный.
– Он не красный! Он... бронзовый! – она автоматически потрогала нос.
– Красный, – настаивал он, возвращаясь к ноутбуку. – Как у клоуна. Но, в целом, в образ вписывается.
Таня скрежетала зубами, но внутри что-то глупое и тёплое ёкнуло. Это была их территория. Эти колкости, этот яд без настоящего желания ужалить.
– Ну, у тебя-то образ не меняется веками, – парировала она. – Чёрный мешок, кислая мина. Гарантия стабильности.
– Ага, – он кивнул, не отрываясь от экрана. – Зато не выгораю на солнце. Экономия на креме.
Она не выдержала и рассмеялась. Коротко, сдавленно. Он услышал. Его плечи чуть дёрнулись – тоже, видимо, подавленный смешок.
– Ладно, не буду тебе мешать творить свои депрессивные шедевры, – сказала она, отталкиваясь от стойки.
– Спасибо за снисхождение, – пробормотал он. И вдруг добавил, уже серьёзнее: – Закат был ничего.
Таня остановилась у выхода.
– Какой закат?
– Тот, что ты прислала. Оранжевый. Перебор с контрастом, но... сойдёт.
Она почувствовала, как щёки наливаются теплом, но сделала вид, что не поняла.
– А, тот. Да, случайно отправила. Не хотела тревожить.
– Не тревожишь, – он щёлкнул по трекпаду. – Просто спам пришёл. Я его в общую папку отнёс.
– Мечтай, – бросила она через плечо и вышла, оставляя его на кухне.
На лестнице она улыбалась. Глупо, по-детски. Они снова обменялись колкостями. Ничего не изменилось. Но всё изменилось. Он заметил её загар. Он вспомнил про фото. Он назвал её «некоторой особой». И пожелал ей не скучать.
В своей комнате она потянулась к телефону, чтобы проверить, не выложил ли он чего нового. Нет. Тишина. Но теперь эта тишина не была враждебной. Она была... привычной. Как фон для их странных, ядовитых, но теперь уже почему-то обязательных диалогов.