bring me the horizon [calum hood] | #wattys2016

iii. принцесса

У матери были зеленые глаза. Два изумруда, вечно горящие заботой и нежностью — такие красивые, что в детстве Калум завидовал маме, ведь ему достались карие, как у отца. Холодные и невыразительные. С каждым годом все больше и больше напоминавшие шторм, почти сливаясь с черным зрачком.

А у матери они были зеленые и самые прекрасные на всем белом свете, самые-самые-самые. Потому что таких зеленых глаз ему не доводилось видеть ни у кого. У матери были невероятные зеленые глаза и вечно дрожащие отчего-то руки, искренняя улыбка на ее пухлых губах появлялась даже в самые скверные дни, а волосы пахли чем-то сладким, что Калуму хотелось обнимать маму крепче и крепче, вдыхать запах ее любимого парфюма и смотреть в ее самые-самые-невероятно-красивые-зеленые-глаза.

Потому что у матери были зеленые глаза, а у отца они были карие. А еще у отца была любовница, от которой пахло дорогой проституткой и сигаретами, и мамины зеленые глаза не заставляли его сердце трепетно сжиматься.

А теперь нет ни самых красивых на свете зеленых глаз матери, нет ни холодных карих глаз отца, есть только безразличные голубые глаза его психотерапевта и черные, вечно говорящие «это тебе на пользу» глаза дяди Бэна.

Каждое холодное лето он теряет зеленые глаза своей мамы, за которые хочет держаться всеми обеими, а потом привыкает жить без них.

Он заключил смысл своего существования в глазах своей матери, а их просто не стало. И теперь нет и его самого, только потрепанная обертка.

Он глубоко вздыхает, отчаянно противясь самому себе, что пытается выискать в безликой толпе глаза такие же, как у мамы.

Но вокруг все серое.

Ни малейшего намека на самый красивый на свете зеленый.

—
「NOWADAYS」
—

Тейт напоминает своим видом и манерой речи заурядного профессора военной истории, который живет без жены, зато с тремя собаками. Он просто играет в театр одного актера. На публику. Старается держаться с ними наравне, словно он тоже пережил потерю близкого человека, изнасилование или приступ злобы, который привел к непреднамеренному (или наоборот) убийству.

Кто-то рядом хлюпает носом, парень по правую руку от Худа утирает слезы (его зовут Брайан, и он только закончил рассказ о сгоревшей в пожаре беременной невесте), а Тейт продолжает нести какой-то бред про то, что все собравшиеся здесь люди — одна семья, где все поддерживают друг друга.

— Не хочу, чтобы меня кремировали, —
задумчиво произносит, кажется, Клара. – Меня мучают кошмары, как будто я погибаю в огне.

— Экстренное сообщение: ты уже будешь мертвой, когда окажешься в огне, — говорит Людвиг, и Брайан тут же заливается слезами. Клара протягивает руку к коробке с салфетками и дает их парню. Тейт напоминает Людвигу о правилах группы, вежливо, но твердо.

Калум усмехается слезливой картине и переводит взгляд на Аву.

В голове образы сменяются один за другим, это даже не пугает, а наоборот, кажется удовольствием.

Он представляет, как бы это ощущалось — давить тонкую шею, отчаянно требующую ласки, перекрыть кислород легким, а затем чуть сильнее сжать руки до хруста в позвонках. И наблюдать. Наблюдать, как тонкие пальчики хватаются за мужские руки, пытаясь отцепить их; как закатываются глаза и прерывается дыхание; как хрипят передавленные связки.

Ава слегка ссутулила плечи, ее понурая поза производила впечатление безнадежности и отчужденности. Светлые волосы блокируют малейший взор на ее лик, но он все равно замечает, что бинты на ее запястьях слегка сбились вниз, и он видит глубокие и не очень, почти затянувшиеся и свежие, покрывшиеся багровой коркой, раны.

Калум отчего-то находит это забавным.
Его пальцы невольно проводят по запястью левой руки, касаясь впалых рубцов и сигаретных ожогов на коже. Ему трудно ориентироваться в собственных эмоциях. Дело не в том, что он их не ощущает. Нет, он испытывает множество эмоций, но не распознает и не понимает их. Кажется, что его эмоции лишены контекста. Это похоже на чтение книги, страница за страницей, но начиная с последней и в обратном порядке.

— Это Мини, – говорит Констанц, нежно крутя в руках косточку, сделанную из дубленой кожи. — Я нашла это под диваном, когда мы ее усыпили.

Воцаряется молчание, а потом Людвиг возмущенно выдыхает:

— Зачем вы вообще сюда ходите? – удивляется юноша. — Это, черт возьми, всего лишь собака!

Констанц прищуривается:

— По крайней мере, я не заключила ее в бронзу.

Калум чувствует на себе робкий взгляд. Поворачивает голову вперед и видит, как она несмело стреляет в него глазами исподлобья. У Калума появляется нездоровое чувство предвкушения чего-то запретного. Худ чувствует некое непристойное удовлетворение, когда она, видимо, понимает, что их «игра в гляделки» становится слишком напряженной. Для нее самой, не для Калума.

Голос Тейта привлекает внимание к себе:

— Вот, как мы поступим; это будет что-то вроде вашего домашнего задания. Вы должны будете выбрать себе партнера, — одного человека из здесь присутствующих, — и разузнать друг о друге как можно больше. Факты о вашем партнере вы запишете на листок и в обязательном порядке принесете его в следующий раз. Это, в первую очередь, будет фундаментом взаимодоверия, что очень важно. К тому же, новые друзья — это всегда здорово, да, народ?

Худ чувствует, что не явится на следующий сеанс. Он по-прежнему испытывал отвращение ко многим, с кем ему приходилось общаться, особенно на сеансах групповой терапии; хватало семидесяти секунд, чтобы понять, почему человек переступил порог комнаты — сгоревшая невеста, собака с недержанием мочи или детская травма.

Мужчина натянуто улыбается, а сидящие в комнате совсем не выглядят обрадованными. Девушка напротив Калума замирает.

— На сегодня все, до встречи на следующем сеансе. Хороших уик-эндов!

Со ее стороны слышится едва различимый вздох облегчения.

А потом она поднимает свой взгляд с полу, и Калуму кажется, что из-под ног уходит земля.

Потому что у нее до боли знакомые зеленые глаза.

↻

Когда Ава вбегает в уборную, находящуюся на первом этаже здания, ее совсем не волнует тот факт, что это общий санузел, и что тут может быть кто-то еще.

Она просто чувствует, что ноги и руки тонут в мелкой дрожи, тело леденеет, сердце яростно стучит, грозясь выломать ребра. Каждый удар приходился на солнечное сплетение, создавая впечатление, что у нее два мощных мотора в груди, резонирующих друг другу..

Ава чувствует, что начинает задыхаться, поэтому заставляет себя вдохнуть на пять сердцебиений, задерживает дыхание на семь, выдыхает на девять. Ей кажется, что горло сжимают тисками.

Дверь в уборную бесшумно закрывается за ее спиной. Она не обращает внимания на высокую фигуру, стоящую у окна, в дальнем углу комнаты с белыми плитками.

Ава еле подходит к раковинам; кран сначала встречает ее плевком ржавчины и шипением, а потом холодная вода рушится стремительным потоком.

Вода неприятно холодит нежную кожу, мурашки пробегают по всему телу. Она опасливо смотрит в зеркало: зрачки сужены, по лицу стекают капли, алые губы едва приоткрыты. Дрожь мало помалу унималась, но цепкое чувство, наводящее тревогу, никогда не делось.

Его внимательный взгляд цепляется за нее и не отпускает. Он сидит на широком подоконнике с зажатой между губами сигаретой, а Ава видит аккуратно сложенные окурки на наружной стороне. На этот раз капюшон не скрывает его лица.

Ей кажется, что она чувствует острую нужду в таблетках. Ее глаза — светлые, от страха прозрачные, как горный хрусталь, широко раскрытые — смотрят на него, не мигая, словно нарисованные глаза фарфоровой куклы. Авалайн отчаянно пытается унять дрожь в пальцах, а чтобы не сталкиваться с ним взглядом более, она быстро лезит в свой рюкзак, пытаясь отыскать там баночку успокоительных.

Калуму это кажется в вышей степени забавным — как она нервичает, когда он смотрит на нее. Он рассматривает судорожно возящуюся в своем рюкзаке девушку — ноль макияжа, зато фунт тревоги на лице. Она держалась так замкнуто, что даже мысль о простом прикосновении к ней уже выглядела как неслыханное святотатство.

Верхний краешек уха показался между прядями волос — бледно-розовый, нежный, почти прозрачный. Из-за резких движений бинты окончательно сползли с ее запястий, и теперь он мог в полную разглядеть эти шрамы, которые полосили девичью кожу.

Калум ухмыляется и тушит сигарету о холодную поверхность подоконника. Тишину резко прорезает дрожащий от волнения голос:

— Пожалуйста... перестань смотреть на меня так.

Она опять опустила голову и сразу же сделалась безликой: невысокая, худая, ничем не примечательная фигура.

— Всеми силами пытаешься внушить себе, что устала от жизни, да? — это звучит даже как не вопрос, а утверждение.

Голос Калума разносится по комнате, отлетая от белоснежных плиток. Кран надоедливо капает. Девушка молчит, вдруг поняв, что бинты сползли с запястий. Она нервно сглатывает, но смотрит вниз.

Ава слышит, как парень слезает с подоконника. Тяжелая подошва его ботинок бьется о кафель.

Он подходит к ней ближе, облокачиваясь о ряд раковин.

— Месяц без седативных! — с саркастичным восхищением говорит он. — Должно быть, ужасно горда собой, да?

— Ты не знаешь меня. — звучит так жалко, что Ава не решается говорить дальше.

— Могу поспорить, что наоборот. — он усмехается, сует руку в карман толстовки, чтобы вытащить оттуда очередную сигарету. Он тянется за зажигалкой, чиркает колесиком, затягивается, а потом выкидывает пустую пачку куда-то в сторону. — Тейт что-то там говорил насчет парного проекта.

Еще одна затяжка. Он не смотрит на нее; выдыхает сквозь полу-сомкнутые губы, упираясь взглядом в стену.

Общаться в ванной, наверное, верх идиотии, но отчего-то в замкнутом пространстве Худу спокойнее, становится легче дышать.

— Я не собираюсь этим заниматься. — роняет Ава. — Точно не с тобой.

Последняя фраза звучит тише.

— Откуда порезы, Авалайн? На косяк наткнулась? — боковым взглядом он видит, что девушка cжимает в руках бинты.

— Хватит. Ты ничего не знаешь.

— О, я не закончил, — его губы растянулись в многозначительной ухмылке, — Например, очень интересный экземпляр – автор школьного журнала, которая ратует за то, что истина — в пыльных книжках, втайне пишет сентиментальные стихи и содрогается от мысли, что придется выбирать между Стэнфордом, Йелем и Гарвардом. Знакомо?

Ава нервно сглотнула.

— Ну, чего я еще не знаю о тебе? Играешь на виолончели? Ходишь к психологу чуть ли не семь дней в неделю? Боишься доверять людям? Или... — Калум на мгновение затих, повернулся к ней лицом, придвинувшись ближе к девушке,— Возможно, спишь голая?

— Ты отвратителен. — она сжала челюсти. — Может, лучше о своих увлечениях расскажешь, господин Фрейд? — в ее голосе проскользнула злоба, но тут он посмотрел на нее сверху вниз, и былая уверенность потонула в страхе.

— Незащищенный секс и опера. — с ответом Калум не тянул.

Не успел румянец коснуться ее щек, как он потушил сигарету о кафельную поверхность, швырнул в открытое окно и, усмехнувшись, окинул ее оценивающим взглядом в последний раз:

— Милые синяки. — он смотрит ей в глаза. — Увидимся, принцесса.

Когда дверь в уборную хлопнула, Авалайн покосила взгляд на россыпь синяков на ее коленях.

Эхо, отскакивающее от кафельных стен, вторит: «принцесса».